Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Часть, типа, шестая.
[многабукав]
    Сна больше не было – не приходил, псина этакая сутулая. Цвет настроения – бурый... Состояние стало совсем не рабочее и не конструктивное, – как говорится, ни в vulva, ни в Красную Армию – а ведь мне ещё предстояло деловые дела делать! Это ж минимум сутки надо было слить в утиль, чтобы хоть просто прийти в себя после такого... От сидения в планшете толку не было особо: свежие наитупейшие мемы про POMPAZH не сильно радовали глаз, зато в случайно попавшейся англоязычной заметке по микробиологии вдруг нашлись неведомо откуда знакомые термины липаза, протеаза, фолдинг белка, протисты и всякие другие страшности, мягко окунувшие меня в тёплые минувшие годы. Таинственной неразгля... неразличи... э-э-эм... Так. Безогляд... Нет! Непрогляд... Вот, блин! Не... На... Не-на-гляд-ной – во! Ненаглядной на экране больше не появлялось, потому что было боязно даже лишний раз не то что наглядеться, но и повспоминать, какая она обличьем – не хватало ещё, чтобы она заикала или расчихалась среди ночи от того, что её кто-то там всуе помянул. Это, конечно, прекрасный и подходящий для воспоминаний человек, но иногда так с него залипаю, что хоть RESET жми, а такой кнопки у меня отродясь не было – мама с папой мне её не сделали. Красавица Соня тоже бессонно маялась и неподвижно бдела, оборотясь к окну и явно снова переживая учинённый пикаперами стресс: опасалась, что захотят взять волосатый реванш... Когда её осветило беглым пучком света от одиноко торчавшего где-то во Владимирской области фонаря, в её профиле камеи было видно лишь граничащую с полным безразличием усталость. Софочка словно день и ночь слушала Лану Дуралей, пост-югославские патриотические песни или эталонной жырноты слудге. Импульсивное желание подойти и вежливо справиться о её самочуйствии пришлось задавить: из нервного оцепенения её это точно не вывело бы, да и я в таком случае чем отличался бы от непокорных зусулов Пупселя и Вупселя? Да ничем, окромя вывески и чуть более обширного словарного запаса. Смысл моих действий был в том, чтобы даровать ей хоть какой-то покой, а не нарушать его. Девица сама разрешила мои сомнения: достала из сумочки что-то, запила водой и как-то сразу обмякла, повалилась навзничь, из Сони тут же обернувшись засоней. Хватало в этом зрелище и умилительного, и досадного...

    Подzaebал уже слегонцушечки весь этот сюжетный твист, но читатель-то уже понял, до развязки ещё далеко, не так ли? «Самое крутое впереди-и-и, до него осталось полпути-и-и!»...

    Меня в этом убедил Брат Забрата, что снова явился на сцену и застыл возле меня. Подошёл он осторожно, буквально порхая, дабы не издать ни звучка, и помялся секунд пять, глядя куда-то в окно и странно мигая – это подбор правильных слов дёргал его за ниточки. На мгновение показалось, что это не совсем ещё конченый чел пришёл извиниться за вольности с my lovely girlfriend, но всё же это было бы из разряда фантастики. Ни черта подобного! Он просто слишком буквально воспринял это моё 'you can ask me' и всё-таки припёрся что-то просить.
    – Excuse me, please, – зарокотал он. – Can you help me?
    – Ну, давай, бомби, бессовестный. – усмехнулся я. – What is it?
    Интурист продемонстрировал изрядно переломанный блок питания, показал его со всех сторон, сунув его мне прямо под нос. Ну, так начальник заводской приёмки отчитывает рукожопого работничка, допустившего лютый брак в сборке... Из речевого аппарата чужеземца донёсся некий полуритмичный речитативчик. Видать, они там в своих цыганских трущобах живут в перманентном рабстве у бита дубинок по щитам и голоса улиц. Он чуть руками рамсить и кастовать не начал как заправский рэпер...
    – The drunk guy has thrown it... it's totally broken. May I use your charger for a little while, please? Otherwise I can't call my Moscow friends to meet me.
    Значить, так: он занял розетку в хвостовом тамбуре, но пришёл грозный набуханный Андрюха со своим телефоном и вышвырнул чужой вместе с зарядником и владельцем. Ну штош, сработал Третий закон Поцыка о действии и противодействии по понятиям: «Ты выёbывался – я те pizdы дал!». Почти мгновенная карма! Адвентист в чём-то был прав... Порывшись в сумке, я нашёл мою гордость – двухамперного монстра, увы, практически бесполезного в такой немощной сети – и вручил туристу, чтоб тот попомнил доброту и щедрость уральской душы, мысленно пригрозившей ему всеми муками ада в ЛОВД, если с устройством что-то случится. Тот вяло поблагодарил, сказав, что принесёт обратно через a half of an hour в целости и сохранности, и благоразумно направился к розетке возле проводницкой – подальше от сидельца. Чуть погодя к нему присоединился и Забрат. Это хождение за три кубрика меня напрягло и категорически не устроило. Дранкель и Жранкель поминутно заглядывали в неосвещённый проход в мою сторону, ожидая, когда я сдам свой пост и буду отдыхать лёжа (Не снимая снаряжения и не раздеваясь – см. Устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, глава 7 – прим. ред.). Они явно задумали какую-то беззаконную пакость, и her знает, что именно у этих долботрясов было на уме... А вдруг у них произошёл надлом сознаний из-за того, что им, таким ценным, не фартануло? Может, их моральный кодекс или законы шашлыка предписывали непременно наказывать неподатливых женщин? Я, конечно, тот ещё лыцарь на облысевшем коне, но всё же решил понаблюдать и в случае чего не пущать: взялся за роль – так играй уж до конца... Для этого не нужно было верить в какое-то там соседово предопределение судьбинушки, кинувшей меня в поезд за тем лишь, чтоб я защитил там незнакомую самку от посягательств двух кукурузных вакидзаси на её суверенитет. И мне не больше всех это надо было. Просто обстоятельства сложились именно так, а моя жызненная феласофия затребовала от меня не забивать болта, дабы хоть что-то исправить во всём этом пердимонокле. Когда всем кругом поhuj, обязательно должен быть кто-то, кому не поhuj – это закон такой вселенский, если что. Конечно, самоотверженно войти в горящий дом без спецкостюма, чтобы с большой долей вероятности пополнить список жертв собой было бы выше моих сил. Или там вытаскивать, не умеючи плавать, провалившегося под лёд ололошу... Но пресечь действия очевидн злыдней вообще ничего не стоило: просто смотреть и наблюдать – очень простое занятие, которое по плечу любому. Ну проявилась вот спонтанная любовь к ближнему, да – и что вы мне сделаете? Я в другом городе. Не забыл я позаботиться и о себе, заготовив «баллон» и мобилизовавшись на любое возможное противодействие. Россия – не для грустных... Россия – для бдительных. Нет, конечно, я не планировал искать эту удушающую игрушку в ход в узком пространстве вагона, но один только угрожающий вид наставленного жерла баллона с красной кнопкой мгновенно отрезвляет девять мерзавцев из десяти.

    Приближалась Рязань, и наросшие на путях знаменитые грибы злобно глядели на поезд из-под пластинчатых шляпок, обещая когда-нибудь отомстить людям за сомнительные удобрения... Последние три часика пути Забрат и Брат Забрата заговорщически шептались, по очереди пользовали зарядку, которую ни хрена не вернули в срок, и совали свои носы в темноту вагона, раз за разом натыкаясь на настырный силуэт "долпиздоша". Мои труды полуночные, можно сказать, были вознаграждены прельстивой картиною: когда София по-котячьи гибко вытянулась, перевернулась и смешно упёрла в ровный белый лоб запястье правой руки, нельзя было не очароваться – так, вполсилы, дабы не оскорблять чуйств к необыкновенной. Как можно было такое чудо оставить сексуально распетушённым гадам на поругание?! Как дворянин, не мог допустить!.. И вот когда я уже оставил всяческую надежду на благополучный исход рейса и потерял счёт времени, реальность наконец сжалилась: ярко вспыхнули потолочные лампы! Это означало практически финишную прямую, вход в глиссаду, проблеск света в конце тоннеля – называйте как хотите. Наступила стадия ажитации. Наверное, так же торжественно-радостно чувствовал себя майор Гагарин, когда пугающий своей противоестественностью космический полёт был окончен, родная Земля в иллюминаторе становилась всё ближе, а чёрный и дремучий космос остался там, где люди привыкли его видеть тысячелетиями. Но лишь немногие пассажиры под действием света нехотя задвигались, звучно зевая, отгоняя липкие сновидения. Проводники были вынуждены бегать и шлёпать по телесам, пихая в сонные рожи билеты и непременно получая ответные оплеухи. Живительная паника у заспанных улиточек началась чуть ли не в последний момент, когда миновали Воскресенск и уже подъезжали к Раменскому. Дамочки еле-еле очнулись с сильнейшим сушняком, поругались между собой и пошли будить подопечных... Дитачки просыпались с совершенно отсутствующими инфракрасными глазами и вид имели сомнамбулический. Одна из девочек – которая Маша, злобное дитя Instagram'а – потеряла за ночь свой айфон; девайс обнаружился где-то на полу, но Маша, подняв его, удачно нашла ещё и угол стола, посадив себе хороший фингал. У семи нянек дитё без глаза, ваистену... Разошедшаяся мамаша Маши явно не собиралась утешать ребёнка своим криком. Тут же страшинами детского подразделения внезапно обнаружилась полная невозможность организовать и себе, и личному составу помывку из-за полуживой очереди длиной в весь вагон, в чём немедленно во всеуслышание были обвинены политический строй и лично президент, система налогообложения, оставшиеся дома мужья и неблагоприятный угол между Сатурном и Нибиру... Проспавшийся Андрюха мрачно бродил из угла в угол с полотенцем в руках, плохо соображая, как попал в поезд и зачем куда-то едет вместо того, чтобы впахивать на вахте. Завидев его, дикари-кебабы внезапно обрели совесть и пошли по местам, более не стараясь подкараулить Сонечку. А той, кстати, на месте и не оказалось: во всей этой сумятице она каким-то образом умудрилась успеть сдать бельишко и удачно заскочить-таки в умывальник. Ну не промах девица, совсем не промах...
    – Thank you so much, man! – заявил сам Забрат, ранее брезговавший общением со мной, и лично вручил мне моё имущество без признаков поломок и повреждений. Растрогал... – A bit too long, sorry.
    – Да you're welcome, ёпт... – ответил я, запихивая зарядку обратно в сумку. Кашлял я на эти их извинения и спасибочки...

    Сосед бодро спрыгнул с полки, вкинулся в мастерку и снова заулыбался, даже не пытаясь умыться и вернуть тряпьё. Взявшись за очередной фрукт, он провозгласил:
    – Ну что, почти приехали! Ждут тебя, наверное?.. Друзья и приключения!
    – Хм... Может, и ждут... Да я по делам, вообще-то, а не тусоваться... – заморгал я, задушил в себе некий весёлый мотивчик в соль-мажоре и подумал: «Ай, спичка те в язык! Хватит с меня приключений! Бляха, только-только успокоился, а тут уже колдуют очередную кулстори!..».
    – Какие ж такие дела, если в такую даль ехать? – удивился сосед, срезая с яблока шкурку одним длиннющим серпантином.
    – А, это... Как там... Типа, бешеной собаке и семь вёрст не крюк.
    – Ясно же, что на встречу едешь. По глазам видно – заблестели! Ну, ладно, не буду вытягивать из тебя... Ох, ты в окно взгляни!
    Ну, взглянул... Это было непросто: стекло стремительно запотевало – виной тому была либо осенняя прохлада, либо скопившиеся за ночь Андрюхины парниковые газы. За окном плыла только предрассветная тьма, высокий виадук и большая синяя неоновая надпись «Фортуна» на станции Люберцы-Первые. Поезд упорно шёл дальше, пронзая районы, кварталы и раскрашенные идиотскими граффити жилые массивы ближнего Подмосковья. Я, не будучи французским классиком, никогда не был склонен романтизировать любую происходящую вокруг меня hujню, но внеплановый приступ серендипности подсказал, что фортуна осталась позади далеко не только в виде газовой трубки под напряжением и что произошло это уже давненько, однако был ещё шанс что-нибудь с этим сделать; собсна, и приехал-то я именно для этого. И глаза опять меня выдали, сдали со всеми потрохами. Вот ведь...
    – Красота, скажи же? – не унимался сосед.
    – Ага... Красота... – признал я. Красота явилась в соседнее отделение умытая, переодетая, причёсанная, выглаженная... Накрашенная умело и аккуратно, в меру и изобретательно: +100 к шарму, +200 к удачной сессии. На ушах Софии вместо серёг и дошираков повисли миниатюрные павлиньи перья – довольно странное украшение в нашем XXI веке. Есть ведь ещё женщины в русских селениях, оказывается!.. А я, зар-раза, всего один и при том трудноразделим как атом – на всех не разорвусь, а если и разорвусь, то только из-за самого-самого злого нейтрона, да и her его знает, что там от меня после такого останется. Подумать только: принял с самого начала за безмозглую и разбитную малолетку! Ошибочка вышла, каюсь... В иное время и в другом месте эта то ли девочка, а то ли виденье обязательно вызвала бы у меня отвал башки, но не теперь. Башка моя давно уже отвалилась из-за неразле... непролаз... неразглядимой?.. Вечно забываю это слово... Всё же у непривередливой магия гораздо сильнее, и никакой гибкой юной милочке не удалось бы меня переколдовать.
    – В общем, ты отличный парень! Буду молиться за тебя, отвечаю! – горячо пообещал мне сосед. Его красивые женщины, видимо, интересовали сугубо с метафизической точки зрения.
    – Кхе-кх... Ну, э-э-э, спасибо на добром слове... – я аж поперхнулся. Конкретно этих божеств, наверное, не стоило беспокоить даже по таким пустякам, как мои неурядицы. Как-то не было уверенности во вменяемости такого высшего вмешательства...

    Пассажиры весело зашелестели и загомонили, мельтешащими движениями и толкотнёй придвигая к выходу пожитки и вовсю предвкушая особое таинство превращения в москвичей. Я же разыскивал глазами Казанский вокзал исключительно с тревогой, справедливо ненавидя его за беспрецедентный интернационализм, насвайные плевки и запахи всех-всех плесневелых жопных сыров, полторы сотни лет въедавшиеся в камень и металл. Наверное, майор Гагарин точно так же с ужасом наблюдал в иллюминатор приближение Саратовской области и панически тянулся к тумблеру катапульты... И когда поезд, скрипя тормозами, наконец замедлил ход и издевательски долго катился по инерции до полной своей остановки, я сидел смирно и наслаждался последними мгновениями спёртого плацкартного воздуха, вдыхая его предельно жадно и как можно глубже, настраиваясь совершить марш-бросок. Покинуть это ядовитое место надо было быстрее, чем пропищала бы рамка металлодетектора у скучающих дылдоватых охранников. Атмосфера «Казы» даже мне, уроженцу металлургической дыры и астматику со стажем, была противопоказана.

***


    Первый же, blyat', тревожный звоночек прозвучал миниатюрными курантиками практически незамедлительно. У порога Забрат и Брат Забрата о чём-то взбаламученно общались с проводником: парень кое-как пытался объяснить, неловко и оправдательно разводя руками («Мальчик рассказал жестами, что его зовут Хуан» – прим. ред.), что после длительного воздержания в полтора дня они должны оставаться на месте и чего-то ждать, а не бежать поскорее ловить простодушных дурочек на московских улочках. Услышав слово «полиция», они сникли и прекратили протесты. Пахнуло жареным...
    На выходе я чуть не столкнулся лоб в лоб с забывшей что-то эзотеричкой и отскочил в сторону, ступив прямо в ядовито-зелёную лужу какого-то термоядерного пойла, заботливо пролитого специально для меня в количестве никак не менее пары литров.
    – Блин!..
    – Ой, извините... – холодно проговорила дама. – Я не заметила.
    Кажется, то была кровь Чужого... Она легко могла разъесть мне ботинки. Пришлось протирать.
    Другие дамочки муштровали встрёпанных дитачек, выстроив их в колонну "похрен" в направлении "нахрен":
    – Карманы застегнуть! По сторонам не смотреть! Смотреть только вперёд! Держаться за руки и не отпускать!
    София прихорашивалась, глядя в зеркальце, но забросила макияж и выпялилась в мою сторону, словно это не я, быдло лысое уральское, выполз из поезда и стал вытирать подмётки, а августейший из королей в злате-се́ребе сошёл с полотна Лиотара и присел счистить с сапогов отпечатки уст восторженных подданных. Ноги уже было выпрямились и понесли меня совершить акт обмена дипломатическими любезностями, но прямо тут же стали ватными: ко входу в вагон приблизились двое околоточных из линейного отдела и некий тип в штатском с ксивой наготове – очевидно, уполномоченный по делам интуристов. Весёленькая троица прошла мимо и исчезла в недрах вагона... Штош, начальник действительно зарешал, и двоим аксакалам выпало покататься не только на поезде, но и опробовать стеклотару.
    Выскочившая из поезда дама просто пылала гневом. Завитые волосы её развевались знамёнами, а голос гремел как шестиствольный миномёт:
    – Соня, ну-ка иди сюда! Хорош краситься!
    Когда они оказались рядом, нельзя было не заметить между ними сходства: несомненно, девушка была дочерью этой альтернативно верующей. Одинаковые осанки, пропорции, рост, позы, жесты, голоса... И ругались они по-свойски, как могут только кровные родственники, у которых конфликты и перепалки – обычное житейское дело. Только вот большая часть красоты явно перепала Софии от отца. И подход к срачу у них разнился: мамаша пилила дочку раскатисто и грубо, а та колко и метко парировала, не повышая голоса и сохраняя видимое спокойствие, что всегда особенно злит любого оппонента. В криках эзотерички проскочило много интересного: «Когда это мы спали? Мы ж за вами смотрели! С вами не поспишь особо, знаешь ли!», «Своих родишь – поймёшь!» и «Вся, blyat’, в отца – такая же дура!». Доча опустила голову, явно признав за своим генотипом такой грешок. Отношения с батей в этой семейке явно были больной темой. Типовой, в общем-то, случай, когда huёвая мать ненавидит своего ребёнка просто за то, что тот "пошёл породой" не в неё, а поэтому скидывает на чадо свои косяки, презирает и оскорбляет как можно гаже, не гнушаясь бить ниже пояса.
    – Лен, ну чё у вас там? – замычала одна из вожатых, но вопрос потонул в крике. Ответа не последовало, так как Соня, видимо, как раз закончила рассказ о том, что случилось.
    Испепеляющий взгляд кудрявой дамы с похвальной быстротой разыскал меня в толпе и ударил прямо промеж стёкол очков точь-в-точь как луч лазерного дальномера. Оп-па!.. Системы и моторные функции тут же перешли в экстренный коллапсирующий режим, при котором иголку в одно место даже молотком не забьёшь... Назревала нешуточная расчленёнка. Будь у сумки рот, она б заорала что есть мочи – так сильно я стиснул её ручки, кляня своё геройство на чём свет стоял. Объясняться со взбешёнными женщинами по поводу их дочерей совсем не входило в мои планы на ближайшие несколько дней, а то и месяцев... А может, и лет. Это, конечно, не так опасно, как заглядывать в пасть голодному тигру, балансируя при этом над пропастью на натянутом канате... на одной ноге... и той в капкане... но всё же есть в этом неслабый такой элемент риска. Кого когда-нибудь казнили – тот поймёт.
    – Елена Сергеевна, София Алексеевна, зайдите, пожалуйста, в вагон. – спас меня невысокий крепыш в форменном парадном мундире РЖД, высунувшийся в дверь – судя по всему, тот самый генеральный зодчий поезда... Бежать, бежать, только бежать!.. Поскорее слиться с разношёрстной публикой! Адреналин растёкся по венам; я враз избавился от oherения и зашагал прочь. А за спиной раздались легкие шлепки бега. Ну, что ещё оставалось? Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она... И ведь оглянулась! София потрепала меня по плечу и выдохнула:
    – Подождите...
    – Жду... Но, Вы знаете, я спешу...
    Это была неправда. Московский метрополитен им. В.И. Ленина ещё не открылся, а на побывку меня ждали только через четыре полных часа. «Автобусы не ходят, метро закрыто, в такси не содют» – раннее столичное утро, иттить-колотить! Не удалось мне её надурить, и она отколола вот чего: натурально повисла у меня на шее этакой медалью за отвагу, согнув вдвое и чуть не сорвав с плечей рюкзак – хвала, опять же, импульсам, моментам инерции, принципу подкидыша д'Аламбера, старикам Ньютону и Гюйгенсу. Силищи в ней при таких небольших габаритах оказалось порядочно! Было ну очень приятно, но неужели она не понимала, в какое место мне ветер дул?! Неиллюзорно и обозримо маячила пара-тройка неприятных актов дачи показаний в ЛОВД, все эти «с моих слов записано верно» и подписи, и ещё поди знай, кого в итоге виновным назначат... И потом ещё презлая беседа с потомственной колдуньей... Тут и безногий сбежит без оглядки. А то, что на меня благодарно кинулась девица, которую я неосторожно уберёг и именно из-за которой мне всё это и грозило, вынуждало бежать в два, в три раза быстрее! Поехал, blyat’, по делам...
    – Спасибо Вам за всё! – с неистовой скоростью разразилась словами Софи, встревоженно озираясь.
    – Да не за что, как бы... Я по сути-то ничего и не сделал...
    – Я ж видела ночью, что Вы сидели рядом... Кхе. Так. Вам лучше поспешить, пока вас как сви... свидетеля не привлекли. Вы, наверное, не для этого ехали («Ещё и язвит! Смешно, pizdeц... Обхохочешься просто...» – подумал я). Специально не спросила, как Вас звать, и если спросят, мне нечего будет ответить. Мама там себе уже чего только не надумала. Знаете, где метро?
    – Я тут не впервой. Да не переживайте так...
    – Поторопитесь! – перебила Соня и слиняла. И догнать бы её, поймать за тонкое запястье и утащить подальше от чеканутой мамаши, но я лишь пожелал ей и дальше быть во всём похожей на батю, кем бы он ни был, ибо ветвь её маман явно была тупиковой. Чао, бамбино, сорри! Может, и правильно сделала, что не узнала, как меня по имени-отчеству, ибо героям нередко надлежит оставаться безвестными для их же блага, да вот только установить меня не было проблемой благодаря бумагам у проводников. Я стартанул так резво, что вездесущие вокзальные бомбилы сами от меня отскакивали. Народная мудрость гласит: «Сделал доброе дело – делай и ноги!», потому как в обществе, где грань между пальцем и жопой необычайно тонка, ни одна добродетель не остаётся безнаказанной. И кто только насадил этот гнусный порядок, при котором даже самые честные и благородные поступки вызывают в нас чувства вины и стыда, а у других встречают не одобрение, а вовсе даже осуждение?.. Чушь какая-то получается: причинил добро – получай звизды; причинил зло – получай звизды; проигнорировал – тем более получай звизды; позвонил куда следует – ябеда, так что получай звизды! Где бы ты ни был, что б ты ни сделал – получай звизды вне зависимости от. Инвариант, имеющий под собою методологические и идеологические пороки, так что лучше нигде не будь и ничего не делай... Все так уже привыкли жить по пацанским шаблонам «моя хата скраю», «не видел, не знаю», «а как бы чего не вышло», «стучать западло» и «Господь терпел и нам велел», что любой, кто не засовывает язык во фланец пред лицом беспредела, немедленно подымается на вилы. Не за это деды воевали, ой, не за это!

***


    Права в мудрости своей присказка о том, что незваный гость вроде меня – хуже татарина. Хотя, это как посмотреть: хуже татарина только татарин, желающий выиграть билеты на концерт Гальцева за репост... Короче, хоть я и не татарин, Москва оказала мне прохладный приём: обильно окропила мерзким дождичком и обдала не на шутку пронизывающими шквалами при температуре едва ли выше пяти градусов. Никогда ранее я не бывал в столице в это время года и слабо представлял себе, что там тоже бывает ненастно, холодно и сопливо – сложился стереотип о том, что столичный климат всегда солнечный и жаркий, а если и нет, то хотя бы теплый. Мы, уральцы, не сильно избалованы погодными благами, но даже с этой довольно привычной погодки нормально так заколотило (ага, почти двое суток на одном только чае!). Околел я как цуцык всего за какой-то час. Рассвет (точнее, некоторое осветление окружающего мира) традиционно застиг меня на Фрунзенской, напротив НЦУО, где на дебаркадере спал стоя вахтенный-лейтенант. Над Земляным Валом же по небу полосами расходились следы борьбы атмосферных фронтов: нижнюю кромку облачности словно исчертила некая пилотажная группа Frecce Monochromi. Слой инверсии низко прижал к земле дымное марево машин вперемешку с моросью, и сквозь эту завесу едва можно было разглядеть макушку сталинской высотки у Красных Ворот даже от самого её подножия. В оглушительной подземке резко ожила отдохнувшая мигрень, подруга дней моих, и с новою силой ударила теперь уже под оба глаза. Мир даже как-то потускнел с боли, хотя он и сам по себе был не то чтобы уж очень сильно лакокрасочный. Цитрамона на положенном ему месте не оказалось – остался в вагоне... Как нельзя кстати через дорогу оказалась большущая аптека, только-только открывшаяся с ночёвки, но добраться до неё было весьма непросто: путь преградила толпа весьма недружелюбной хипстовато-метросексуальной молодёжи, окопавшаяся возле какого-то модного салона. Сквозь сборище пришлось пробиваться буквально локтями и кулаками, так как это оказалась некая очередь, где никто не желал терять своего места, словно там раздавали нечто архиважное для жизни – жратву или тёплые вещи, собранные социальными службами и благотворителями. Подростки хоть и напоминали бичей, но всё же не пахли, а их дырявые штаны и блузки из добротной ткани были атрибутом самоназванной богемы и писком моды – это нынче называется мерзотными словами «шмот» и «мерч». Стоили эти обноски, наверное, целое состояние, потому что их надорвал и распорол особыми золотыми ножницами со стразами сам именитый кутюрье мсьё Антони́ де л'Ямур Тужюр Жопа-Бонжюр из Страусбурга.
    В аптеке было уютно, тепло и пахло любимой медициной, так что я мигом «поплыл» и бросил бесплодные попытки найти искомые таблетосы среди гематогена и презервативов, просто сделав заказ. Выглядел я, должно быть, не лучшим образом, ибо смекалистая и добродушная дородная аптекарша участливо спросила:
    – Может, Вам водички дать?..
    – Нет, спасибо, у меня есть. – я показал на прицепленную к рюкзаку бутыль, не стал строить из себя неуязвимого Рембо и сейчас же употребил сей допинг, предварительно разломав таблетку надвое (Одна половинка от головы, другая от жопы. – прим. ред.).
    – А скажите, что это за зверинец такой толпится? – спросил я, насилу улыбнувшись.
    Аптекарша воздела очи горе:
    – Это очередь за новыми айфонами... Со вчерашнего вечера стоят.
    – А, ясно... От этого лекарства без рецепта уж точно не отпускаются... Ну, спасибо!
    Работница ещё раз внимательно оглядела меня, словно вспоминая, не крал ли я фунфыриков, спрятала внезапно возникшую понимающую лыбу и ответила со смешинкой:
    – Хех, не за что. Приходите ещё!
    Неизбежно надо было ещё раз форсировать реку того киберпанка, который мы с вами заслужили. Эти прогуливавшие школу мальчики и девочки так взалкали понтов, что аж покрылись пузырившимися соплями, злобно сучили руками-ногами и матюгались в бессилии ускорить ход времени и приблизить сладкий миг открытия дилерского центра. Вычислительной мощности всего одного такого яблофона в 1988 году с избытком хватило бы на обеспечение полностью автоматического полёта целого полка «Буранов», но тридцать лет спустя она стала служить лишь для удовлетворения эго подрастающих мажорчиков, не знающих реальной цены деньгам. В этой среде значимость и статусность человека определяется лишь стоимостью его прибамбасов, а вовсе не тем, что заработано ценою крови, пота и здоровья; что обычно нельзя увидеть, пощупать, измерить и – самое главное – купить... Но их тоже можно понять: они просто идут по проторенному благосостоянием пути наименьшего сопротивления. Им не нужно покорять горные вершины, преодолевать тысячи километров ради мимолётной встречи с возлюбленным. И к чему взращивать в себе эти души́ прекрасные порывы и устремлять их куда-то – в творчество ли, в учёбу, в науку? Наher надо наступать на горло лености и испытывать муки творчества, заставляя себя писать симфонии, сталкивать нуклоны в ускорителях? И главное – зачем? Чтобы заработать себе на кусок хлеба с маслом? Пф-ф-ф!.. Родители и так бабла отвесят, и квартиру с машиной задарят, и от призыва отмажут, и попку обгаженную в Средиземном море искупают... Даже Золотая Рыбка сама в руки прыгает и смачно отсасывает, умоляя потом исполнить три рыбьих желания. Живут, blyat', на всём готовеньком и в ус не дуют, и при этом ещё умудряются страдать, горевать, топиться в алкоголе и коксе. «Труд – это для быдла!» – сказал мне ещё в школе вот такой же одетый с иголочки баловень судьбы и вытер о стену только что извлечённую из носа слизь, а после, наверное, этой же рукой обнял маму. Так ему ёbнуть захотелось, вот честное пионерское! Тé ‎же редкие самородки, что занимают призовые места на олимпиадах, занимаются исследованиями или обладают необычайной созидательной жилкой, обречены трудиться литературными неграми или сессионщиками за мизерную плату, доедать последний х... э-э-эм... грант без соли и неизбежно попадать в армию – туда, где полупокерные сявки пояснят им за жизнь, выбив все-все таланты из светлых головушк.
    Тиски боли приослабли, а в облаках обозначились очевидные прорехи, прекратившие дождь и слегка прогревшие воздух. Циклон наполнился, выровнялось давление. Так жить было можно, но не очень долго, так что последние оставшиеся силы сморщились для финального рывка.

    Девочка на ресепшне, подобно аптекарша, тоже орнула в голос, сверяя мою морду с паспортом, но сил всерьёз удивляться этому весьма подозрительному обстоятельству у меня уже не осталось. Чистенький и опрятный лифт вдавил меня в пол и унёс на одиннадцатый этаж. Дверь за согбенною спиной захлопнулась. Дорожная сумка упала бесформенной кучей, хитроумно застёгнутый рюкзак упокоился в неприметном уголке, а верхняя одежда аккуратно распределилась по перекладинам спинки стула и повисла в шкафу. Телефон и планшет присосались к хлеставшему из нормальной розетки потоку электронов. Зеркало в прихожей показало какого-то гнидогадоида симбиозноморфного, осунувшегося после длительного полёта в гиперпространстве: «Шёл по улице Тверской – сзади трахнули доской! Это ж что за мать ети – нельзя по улице пройти!»... Заскорузлая корка налипших на кожу испарений жопного сыра отваливалась кусками и шелушилась. Было очень легко оскорбить и разгневать таким варварством тамошнего genius loci, так что дорога мне была одна – наводить марафет и стираться (Стиральная машина «Бош»: взял в руки – и eboшь! – прим. ред.). И тут обнаружился ещё один сюрприз в виде тёмного пятнышка на левой щеке – уж не гематома ли? Цвет и форму нестойкое и явно искусственное пятно имело весьма настораживающие...
    – М-м-мамин ёжик. Да это же губная помада! Разрази меня помпаж... помада... чтоб её... – я принялся устранять несомненный поцелуй, лихорадочно соображая, кто и когда успел меня чмокнуть, хотя вариантов, в общем-то, не было. Новый интуитивный порыв подсказал, что помада должна быть аккуратно и учтиво оттиснута на салфетку, а не смыта невежливым мылом, будто какая-нибудь огородная или дорожная грязища. Подобные отметины обычно оставляются как минимум с уважением, а то и с чувством, в отличие от. «Вот ведь! Несколько часов шлялся с такой загадкой на лице – однако, такого у меня ещё не было! Значит, вот чего они все кекают надо мной сегодня...» А аптекарша-то, небось, подумала, что первый за день посетитель был еле жив после бурной ночи и только что попрощался со своей очень темпераментной пассией. Ну и что, собсна, в этом вообще смешного? Ну, коснулась девочка губами к щеке мальчика, ну, страсть любовная у них, наверное. Бывает такое. Ишь, злодейство прям... И зачем ржать-то над этим? «Ха, лол! Смотрите! У человека любовь! Небось, ещё и сексом трахается, стервец?! Гоните его! Насмехайтесь над ним!» – вот так, что ли?.. Ай да Сонечка! Не отпустила без прощального подарка...
    Далее: Осенью 2018-го. Часть седьмая.
/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...

    Кароч, пускай этот невыдуманный текст тут лежит. Не пропадать же добру, на которое по капле лениво всрал аж полгода времени... Кому лень читать что-то длиннее поста в Твиттере – смело проходите мимо.
    Так как меня могут случайно прочитать дети, предупреждаю: +16! И это не температура воздуха.
    Часть, типа, первая.
[многабукав]
    Тряхнуло.
    За двойным стеклом стронулась с места брусчатая платформа, покатилась назад, – сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее – покуда не утонула в полутьме, сменившись неясными бегущими очертаниями. Под металлическими рёбрами моста блицем мелькнула уже пустевшая в тот вечерний час эстакада, проплыл центральный городской проспект. Далее – мрачная душная промзона и курс на север промеж двух озёр с самыми уникальными названиями на свете: Первым и Вторым. До одури знакомые будки аэропортовых ближних приводов (нового и заброшенного старого), цепочка огней приближения ВПП – и всё: из города, считай, свалил.
    Мальчонка-проводник робко сверял документы с измятым в суматохе списком, а его дублёр выуживал из матерчатого полосатого мешка и раздавал пассажирам пакеты с накрахмаленным, отстиранным до хруста на изгибах постельным бельём. Тут же коллективный разум высочайше повелел всем: «Э СЛЫШ А НУ ШУРШАТЬ!!!11». Злобно зарвался целлофан, загремели чемоданы и заголосили люди, обустраивая себе комфорт по местам. Дамы первым же делом изгнали из кубриков незнакомых мужчин (и знакомых тоже), натянули простыни и стали переодеваться в дорогу. Форма одежды №8: что дед оставил – то и носим... Сосланцы из импровизированных раздевалок не разделяли женских тряпочных забот, ибо поднялись на борт уже одетыми простенько для долгого пути. С одинаковой досадой на лицах они чесали животы, не понимая, что же помешало их благоверным королевнам, баронессам, графиням и алмазным доннам облачиться так же. Ну кому, кому нужны в поезде дальнего следования вечерние платья и расшитые блузы, подчёркивающие всё интересное? А каблучки на кой her осенью, когда впору носить говнотопы?! Зачем химзавивка и грим, который наутро всё равно остаётся на подушке смачным отпечатком в виде эмблемы Rolling Stones, а намалевавшая его кокетка становится неотличима от Мика Джаггера? Эх, зря женщины делают вид, что у них поголовно жопы сахарные, кость белая, а кровь голубая. Наплевать! Мы ведь их любим вовсе не за это... Да и на занавесях натянутых белых полотен ни разу на моей памяти не мелькнуло в свете полустанка застенчиво-суетного стройного дамского или девичьего профиля, который можно было бы прикрыть от похотливых мужских глаз. Напротив! Силуэты-тени никогда не прячутся, но всегда напоминают тёмные бесформенные складчатые громады мрачных мезоциклонов, метающих молнии, исторгающих громы и обдающих ледяным холодом.
    – Миша, huli ты смотришь? Чё ты там не видел-то, а, за столько лет?! Таракан старый, вечно одним местом!.. Ну помоги же мне, не стой страусом! – пробасила, эм, тучная формация возрастом сильно за полста.
    – Ой, как жарко. И какая тряска! Покрути кондиционер, я сама не могу, я голая! – пожаловалась менее кучевая, не подозревая, что кондиционер мог крутить только проводник в своём купе, а та ручка над окном – лишь реостат проводной говорилки.
    Традиционная туалетная блокада удерживалась силами дюжины полоумных от буйства гормонов девочек возрастами до того самого согласия.
    – Ма-а-ам, всё занято! Где проводник, blyat’? – пропищала одна, снабжённая айфоном.
    – Маша, следи за языком, blya! – крикнула ей мама. – Иди и займи очередь, как все, пока я у тебя телефон не забрала!
    – Молодой человек, а помогите окно прикрыть! Мы Течу проезжаем! – обратилась к взмыленному лоцману этакая манерная РисПиса, интенсивными махами рук сушившая свежевыкрашенные ногти. Юноша ставшим уже привычным небрежным жестом захлопнул и застопорил фрамугу... Наслушавшись недавних сообщений о зафиксированном незначительном превышении фона по рутению-106, некоторые знатоки радиологии закатывали истерики с категорическим требованием не останавливаться в печально известном после событий 1957 года селе Муслюмово. Масла в огонь незнания подливало и улучшение здесь мобильного интернета: всем и каждому было ясно, что это не из-за новеньких ретрансляторов, а из-за аццкой ионизации от жуткого выброса, реальную опасность которого снова утаили от быдла. Ничего опасного не обнаружили, что авторитетно подтвердили отчёты специалистов и наших, и приглашённой комиссии МАГАТЭ, но вот далеко ли было до беды? Неясно, ой, как же неясно... Радиация – это страшно, други и подруги. Лучше бы обывателю никогда не слышать того зловещего радиоактивного крещендо в динамике дозиметра, когда дело доходит до ощутимых концентраций куда более опасных нестабильных нуклидов, нежели малоопасного и короткоживущего рутения-106; лучше б никому не знать, как быстро прибор обрастает циферками на индикаторе и трезвонит при приближении пациента, напичканного даже мирным атомом – контрастным метастабильным технецием-99m или сжигающим щитовидку недолговечным йодом-131. Но если вдруг встретите на улице бабу с полными вёдрами урана, то это к обогащению!
    «I'm nuclear, I'm wild, I'm breaking up inside...»

    Я, гордый арендатор боковушки и опытный поездатый путешественник, прокатавший по рельсам в общей сложности более половины экватора, заблаговременно взял стакан, стойко и неумолило пробрался per aspera ad aqua calefacientis (лат. коряв. «сквозь тернии к водонагревателю» – прим. ред.) и обратно, завёл чай и уселся пережидать бурю. Помогали мне в этом непрочитанный журнал и чятики на экране планшета.

***


    Шум и гам поулеглись лишь через полтора часа с момента отправления; стало возможно оглядеться, вникнуть в обстановку, изучить попутчиков и избрать адекватную тактику самообороны: мой жизненный опыт показывает, что всегда и везде надлежит БДИТЬ за СВОЙ ЖЕПЬ, а иногда даже не зазорно использовать метод, кхем, раз-ра-бо-тан-ный и растиражированный капитаном Кунсом из «Криминального чтива». Впрочем, компания в поездку набралась, на тот первый поверхностный взгляд, спокойная, и в особых мерах нужды как будто не возникало. В кубаре присоседились четыре воинственные дамочки, приставленные следить за сворой малолеток – уполномоченные родительским комитетом мамочки этапировали своих и чужих дочек на какие-то соревнования. Эти беспредела в вагоне не потерпели бы! Нижняя боковушка была моя, а верхнюю занял загадочно улыбавшийся черноте за окном худощавый мужчина лет сорока. Соседние кубрики сплошь были забиты теми самыми малолетками – пищащими, кричащими, смеющимися над какой-то несусветно тупой и абсолютно несмешной подростковой herнёй. Ещё где-то рядом устроились двое чернявых подданных некоей балканской страны, общавшихся почему-то не на родном наречии, а на клокочущей смеси французского и английского – в общем, представители того самого kebab'а, который когда-то призывали remove'нуть сербские двачеры. Чуйка пусть и демобилизованного, но всё же разведчика подсказала, что мне в течение поездки предстояло с ними поконтачить, так что удобства ради я про себя назвал их просто: Забрат и Брат Забрата.
    Проводники анонсировали скорый отбой и пропали без вести, испарились, аннигилировали, предчувствуя зловонную беду. Коллективный разум снова набатом ударил в мозги пассажиров: «Э СЛЫШ А НУ ЖРАТЬ!!!». Опыт академика Павлова перевернулся и усилился: аппетиты подогрело не включение лампы, а одна лишь перспектива её выключения! Как по команде из недр необъятных чемоданов на колёсиках, «кравчучек» и клетчатых баулов, из звенящей фольги и пластиковых контейнеров на свет явились все-все фольклорные элементы дорожного рациона. Маленькие матовые столики на тонких стальных подпорках заскрипели и заломились от нерасчётной тяжести. Из звенящего алюминиевого и промасленного типографского плена извлекались фантастических размеров куры, запечённые непонятно кем, когда и с какими вообще пряностями. Сваренные вкрутую яйцы трескались и обсыпались скорлупками под умелыми женскими пальчиками. Дробно стучал шустрый ножик, шинкуя свежий огурчик-зозулю. Кисло вздохнула из-под отогнутой крышки банка соленьев. Зашуршали и заскрипели пенопластом всевозможные бомжспагетти и бомжкартохи. Рвалась руками загнутая в подкову палка смертельно прочесноченной и просаленной колбасы из неведомого мяса. Забрат и Брат Забрата наворачивали и вовсе нечто экзотическое: иначе чем «филе фуфриле в собственном соку растворимое с лапиzdrонами» это было не назвать. Едоки метались к «титану», разнося ароматы этакой снеди во все уголки вагона, сочась слюнями и хищно зыркая. Хорошо, что дорога не петляла, а то мне совсем не улыбалось принять горячий дошираковый душ из рук потерявшего равновесие, а потом долго выслушивать извинения, сдирая лапшу с ушей и отнекиваясь от «мировой» рюмки. Запах застолья вскоре стал таким многогранным и ошеломительным, что даже бывалый батя, шкрябавший со сковороды жареный суп, та́м оглох бы с первого же нюха! На плотное амбре можно было перевесить с пожарного щита топор, багор, ведро с песком и лопату, а заодно повесить и все до сих пор не раскрытые военные преступления, ошибочно приписываемые нацистам и Красным Кхмерам. Возможно, именно так пахнет ад шеф-поваров, студентов-пищевиков и курсантов ВШП (военная школа поваров – прим. ред.). И все те изысканные блюда пожирались с таким звериным аппетитом, азартом и скоростью, словно эти люди сроду ничего не жрали! Ёbнись, как вкусно! Йа-йа-йа, вас ист лос, вас ист дас! Это будто была натуральная трапеза брутальных воинов в деревенской таверне на перекрёстке семи дорог, описанная в любом захудалом фэнтези. Ну, вы знаете: за наспех сколоченным столом сидят в свете очага могучие волосатые воины в полной выкладке; за спиной у каждого обязательно двухметровый неподъёмный вострый адамантовый меч и колчан со стрелами, а запястья прикрыты pidorскими наручами. Они смачно доедают дракона, размазывая жыр по губам, солёно шутят, рычат, чавкают, крепко бьются кру́жками, топят бороды в медовухе, шлёпают по афедрону зазевавшуюся девицу-подносчицу и весело гогочут над тем, как та улетает от могучего тычка и неловко поднимается на ноги, приподняв полу платьица. В общем, если это экранизировать, то в ролях видятся, конечно же, Вигго Мортенсен, Карл Урбан, Джерард Батлер, Вин Дизель... Джай Кортни в роли подносчицы... Так, о чём, бишь, я?.. Ах, да: после ужина герои, сыто отрыгнув и бросив держателю горсть монет, уходят в промозглую лунную ночь навстречу приключениям – снискать ещё чуть-чуть славы своему оружию (NO HOMO! – прим. ред.) – и скрываются в слепом тумане. И воют кругом волки, и улыбается змеино в своей хижине безобразный крючконосый колдун, человечьей костью помешивая в котле вязкий поганковый вуншпунш и предвкушая скорую гибель храбрецов...

    Ни я, ни сосед сверху ничего хавать не стали. У меня по-вечернему привычно гадко саднило где-то за-под левым глазом, а дядька, как потом выяснилось, воздержался от приёма пищи по духовным соображениям. Я ограничился чаем, ибо он получился что надо: горячий, крепкий как обнимашки удава и умеренно сладкий напиток отбил потусторонние запахи и ослабил мигрень, а под очередной номер любимого «Взлёта» и вовсе шёл на ура. Дамы же тем временем накормили подопечных и стали подкрепляться сами. Вдруг одна из них выудила флян коньяку, ноготочком нежно отколупнула краешек акцизной марки, словно надеясь потом наклеить её обратно, уверенно и сноровисто свернула бутылке шею и разлила горячительное по одноразовым стакашкам. Прозит! У дам, сваливших от рутины и домашних забот, вечерок определённо переставал быть томным. Голоса их постепенно стали громче, интонации – мажорнее, а суждения – рещще. Всяческое стеснение вскоре пропало начисто. Меня всегда удивляло, как женщины подшофе прилюдно и независимо говорят такое, о чём любой мужик в таком же опьянении либо смолчит, либо только прошепчет. Явившаяся сверхсофистика необычных сочетаний слов больше походила на перистальтический процесс... Если проще, то от возлияния мозги дам размягчились почти до состояния хлебушка, и те приступили к выдавливанию наружу всего своего накопившегося невероятно мудрого, по их мнению, ментального говнища. И при этом закусывали коньяк холодным салатиком – какое невыносимое пижонство! Дядьку с верхней полки, похоже, происходившее и звучавшее вокруг вообще не парило: он познал дзен полудрёмы и сидел лицом к окну с закрытыми глазами. Мои же уши от испанского стыда натурально свернулись (даже пришлось поймать на лету употевшие очки), когда услышали о решении оральных проблем анальными способами. Я с новою силой нырнул в журнал, желая хоть как-то отвлечься от непристойностей, но причине их громкости сосредоточиться на чтении не было суждено. Не то чтобы было по кайфу греть свои «локаторы» о чужую трескотню, но стоял такой ор, что я помимо своей воли почерпнул для себя следующие архиважные сведения: «Жизнь – боль, если некому тебе сказать, что ты безграмотное быдло» и «Влад Архипов – говно, потому что не смог»...
    – Э-э-э, я не пойму, чё этим мужикам надо ваще... – сокрушалась дама №1, чуть не плача, с явной слезинкой в голосе.
    – Да козлы они! – подтвердила дама №2, сосредоточенно доливая даме №1 коньяку.
    – Отныне пьянство – это грех! – помотала первая красиво завитой головой и немедленно выпила.
    – Да наher не нужен телевизор в спальне! – признавалась тем временем дама №3 даме №4. – Мой даже во время этого хочет телек смотреть, аж готов на потолок его прикрутить!
    – Правильно! – поддержала дама №4. – Лучше б здоровьем спальным занимался!
    – Путь к сердцу женщины лежать не должен! – прохрипела дама №1, поморщилась и закусила.
    – Вот именно! Трахаться надо больше! Это тебе любой гинеколог скажет! (Значит, на всякий случай надо трахаться и с гинекологом – будет двойная польза для здоровья! – прим. ред.)
    – Тс-с-с! – прислонила палец к губам дама №2 и выразительно метнула взгляд в стенку. – Ты чего?! Девочки услышат!
    – Ха! – лишь отмахнулась дама №4. – Пускай слушают. Им тоже полезно знать!
    Но девочки-припевочки ни черта не желали знать и понимать. У них случилась катастрофа прямо-таки вселенского масштаба. Это не был взрыв какой-нибудь занюханной гиперновой, столкновение с соседней галактикой или вторжение космических свинокобр (Пейте, дети, ацетон, к вам пришёл Ален Делон! – прим. ред.)... Нет. Гораздо хуже.
    – Blya! У меня не ловит! – втихаря матюкнулась одна.
    – И у меня... – откликнулась другая. – А-а-а! Маш, а у тебя?..
    – Нет! Ну что за хрень?! – выплюнула заплаканная Маша, грохнула дорогущим айфоном о столик, сердито скрестила руки на груди и пошла к матери. – Ма-а-ам! Дай телефон, у тебя всегда лучше ловит!
    – Маша! – возмутилась дама №3 и породила дочери пальцем. – Отвали со своей herнёй! Не видишь, что мы разговариваем? Ложись уже спать!
    Ни залить куда-то свои ebучие сториз и селфи со стикерами, ни полайкать фотки сладеньких pediqоватых мальчиков, ни кейпоп послушать – зачем тогда вообще жить?.. Очевидно, эти привыкшие к комфорту дети впервые в жизни столкнулись с таким извечным российским явлением, как обширные малоурбанизованные территории, т.е. старые добрые ebeня... Лишившись доступа к соцсетям, они осатанели и начали множить хаос: стали истерить, хамить своим вожатым и носиться туда-сюда, наивно полагая, что возле туалетов или в свободных кубриках удастся поймать хотя бы EDGE. От этого броуновского движения у меня зарябило в глазах и загудела внутри ре малой октавы – вот как звучит моя мигрень... Лишь одна из девочек оставалась спокойной и безучастной к общему горю: это была самая старшая из них, несомненно красивая и уже довольно фигуристая белокурая бестия в бесстыдной маечке, в коротких шортиках и с каким-то партаком на гладком правом предплечье. Девушка с татуировкой драко... э-э-э, нет! Не дракона, а электродуговой сварки в атмосфере аргона – "х" его "з", как ещё можно описать эту мазню. Пока подружки носились и всех бесили, сама она тихо сидела в сторонке, не выказывая ни малейших признаков обеспокоенности информационной блокадой, почему-то изучала меня своим прищуренным оценивающим взглядом и так выразительно обкусывала продолговатую багетную булку, что мне аж как-то не по себе стало. И на кого-то она крепко смахивала, хотя я никак не мог вспомнить конкретно... После короткого зрительного контакта я поспешил снова углубиться в офсетный текст, прямо чувствуя хруст булки лысеющей макушкой. Знаете, что общего между девкой-малолеткой и журналом? Вот что: открываешь, а там – статья, статья!.. И ведь какая штука! Девицы всегда смотрят на меня вот так внимательно строго тогда, когда выгляжу я предельно всрато: растрёпанно, полуживо от усталости, сидя со скорбной рожей в костюме бомжа в вагоне поезда или будучи облачённым в пиксельный ВКПОшный «комок» с бычками унтер-фельдъebеля на погонах. Понятно, что даже в любом из этих обличий я выгодно отличаюсь, скажем, от Забрата и его Брата, но в остальном – абсолютно ничего выдающегося: те же две руки, две ноги и сволочь посерёдке. Такое девичье внимание очень льстит юным неокольцованным голубка́м, понуждая их играть в мясной боулинг, но лично я это давно перерос. И как бы ни была обезоруживающе и отчаянно хороша каждая встречная-поперечная голубоокая чертовка, подмигнувшая мне и помявшая игриво свои купола, для меня это давно уже не повод распушать хвост и звенеть цацками, издавая смешные индюшьи звуки – как-то это не солидно уже в моём возрасте. Могу, конечно, при моём некотором артистизма сколько угодно заигрывать и оказывать знаки внимания любой барышне, зашучивать её, зачаровывать словесами с тягучими обертонами; волен откровенно разглядывать иё и расхваливать, расширять ей по просьбе горизонты познания и показывать мир сквозь призму моего технократично-физического восприятия... Но не более. Ничего путного из этого всё равно не выйдет – проверено на собственном жопыте. Мысли мои, сердце моё и весь остальной ливер уже давно мои лишь номинально. И я не могу сказать, что из-за этого чувствую себя ohujенно.

***


    Абстиненция у отроковиц окончилась, когда за иллюминаторами замаячил ближайший городок, а сигнал дорос до вожделенного 4G. Всё тут же стихло, а детский гнев излился в интернетные помойки. Отужинавшие пассажиры выходили на станцию отдышаться, покурить и размяться, а возвращались уже совершенно готовыми ко сну. Дамы договорились между собой о порядке несения вахты по охране вверенного личного состава и имущества: кому и до скольки дрыхнуть, как часто совершать обход и когда меняться. Вскоре поезд двинулся дальше; свет погас точно в назначенный срок, когда светящиеся люминофором часовые стрелки подкрались к половине первого часа ночи. В компании с РЖД время летит незаметно! Послышался шорох одеял и засветились дисплеи мобилок. Отбой состоялся.
    Наконец подал голос сосед, до того тихо медитировавший.
    – Слушай, друг! – сказал он мне. – Ты же устал сидеть, наверное. Вижу ведь. И молчишь – видимо, воспитанный, стесняешься. А ведь спать давно пора!
    – Да я... это...
    – Нет-нет. Щас я расправлю себе и лягу.
    Какое-то время он перекладывал туда-сюда увесистые сумки, а потом ловко залез на полку и тут же засопел. Веки мои и в самом деле налились тяжестью и стали гореть, но я не спешил с отключкой, решив, что чем больше протерплю ночью, тем дольше просплю потом, и так поездка субъективно пройдёт быстрее и с меньшим ущербом для души и тела. Уж очень не терпелось поскорее доехать, потому что на финише ждала парочка ответственных долгожданных встреч... Но вся моя ленивая переписка к тому времени совсем заткнулась, ибо абоненты по большей части уже дрыхли, да и сигнал опять пропал. Очередной же укол в голове додавил: настало время жрать припасённую дежурную пилюлю и отправляться баиньки, иначе ночь наполнилась бы конвульсиями бредового полуанабиоза. Ну, штош... Руки автоматически соорудили предельно уставную постель, от вида которой прослезился бы даже самый упоротый армейский интендант; правда, под слишком плоскую подушку пришлось подложить куртку и полторашку воды. Лучше б на полу спал, ей-богу – это дело очень люблю, ибо полезно иногда! Пачка цитрамона лишилась одной таблетки, остаток чая был быстро добит, ботинки слетели с ног. Я с неожиданным удовольствием растянулся, прислонив затылок к успокаивающе холодной эмалированной стенке и ожидая действия болеутоляющего. Вот днём не замечаешь, как сильно всё кругом скрипит и вибрирует, как противно звякает ложка в стакане, с каким ужасным грохотом бьётся от качки дверь в салон и как громко шаркают тапками жертвы стиснутых ночным жором желудков, бегающие к бойлеру. Именитые асы – испытатели и пилотажники – здорово исполняют всякие трюки, но по-настоящему высший пилотаж – это когда жрёшь «Доширак» в поезде... ночью... лёжа... на верхней боковушке. Забрат и Брат Забрата громко урчали – то ли рыгали со своего деликатеса, то ли просто обсуждали поездку на родном языке, но прошедшие от тамбура до тамбура двое дюжих полисменов с кандалами и демократизаторами на поясах убедительно попросили их вести себя потише. Девки шептались о чём-то неважном и ветреном, а поставленные над ними почтенные-то матроны храбрились-храбрились, да вскоре почили глубоким здоровым сном. Златовласая красотуля, как выяснилось из разговора взрослых, была вовсе не малолеткой, а хорошо сохранившейся для своих двадцати двух лет и не затасканной студенткой УралГУФКа. Она, видимо, ехала с такой слабосильной командой уже не впервые, потому и бодрствовала, уткнувшись в какую-то игру и призревая за мелкими. В какой-то момент я сам выпялился на неё, как она на меня ранее, и, в отличие от меня, посмотреть там было на что: чуть округлое личико с приятными скулами и острым подбородочком, пухленькие маленькие губки, аккуратный прямой носовой обтекатель, плавно перетекавший в высокое чело; средней длины волосы, убранные сзади в хвостик и частью спадавшие по бокам двумя волнистыми локонами, и чуть затуманенные светлые глаза; сама стройная, подходяще сдобная и ладная. Ц-ц-ц, вах, ну пэрсик проста, слющай, да?! Всё портила только дурацкая наколка на самом видном месте... Ума не приложу, на кой нужно портить естественную красоту какими-то письменами и рисунками, у некоторых людей ассоциирующиеся исключительно с зоной... «Хороша ты, Глаша, да не наша! Что ж ты, карамелька, позабыла в этом долбаном поезде?.. Да ты только подмигни, а там тебя толпа мужиков на руках унесёт хоть на край земли! Эх!» – с сочувствием и досадой подумал я в сторону девушки и закруглил наблюдения, помня об одном из уснувших чятиков по ту сторону интернета. Запрет мужчинам пялиться на девок не закреплён законодательно, но ограничиваю себя сам, ибо нех. Совесть подгрызает немножечко. Плюс ещё эта фифа могла оказаться косплейщицей, а уж это хуже всего на свете.

    Упоительные запахи карательной кулинарии, распаренных натоптышей и перегара смешались со спёртым воздухом, отяжелели и потеряли убийственную мощь, оставив лишь желтоватый квашеный душок какого-то... жопного сыра, что ли? Полагаю, что парочка Ан-12, снаряжённых кассетами с кристаллическим жопным сыром, в два счёта разогнала бы самую мрачную и плотную облачность над столицей в День Победы, но после этого на Подмосковье непременно пролились бы едкие и вонючие творожные дожди. Морфей натянул ОЗК и с каждою минутой утаскивал в своё логово всё больше народу, уже пощупав своими латексными тентаклями и меня. Тут и там с коек беспомощно свисли ноги в дырявых носках; отовсюду донеслись храпучие рулады, ноздревой посвист и, конечно же, громогласная отрыжка в обе стороны сразу всеми анатомическими отверстиями – следствие не в меру обильной и слишком торопливой трапезы не самого подобающего качества. Гемикрания моя теряла остроту, но когда вагон подбрасывало на стыках рельсов или расшатывало на крутых поворотах, боль перекатывалась и билась о стенки черепа, словно неотёсанный свинцовый шарик внутри куклы-неваляшки, попавшей в руки озорного дитяти. Лишь к часу ночи анальгетик наконец умаслил невралгию и та сыто отвалилась со звуком «чпоньк!», уступив место ощущению зудящего дупла и неодолимой усталости, навалившейся как-то уж совсем внезапно. Обычно после цитрамона меня по-настоящему прёт, хотя это и не ноотроп, и не стимулятор нифига... Когда я был молод и обаятелен, моё сознание вот так расширяли только диффуры! Но это уже в прошлом, а сейчас мне, как ни странно, уже больше лет, чем раньше. Резвость ума и гипомания стали покидать меня вместе с выпадающими волосами, словно те были продолжениями извилин... Вот так. В соответствии с особой циклограммой моск приступил к shutdown'ну всех procedures; наблюдаемый мир слипался и превращался в серые комья, но я не поддавался и просто крепко жмурился, потирая веки кулаками – немножко помогало оттянуть миг забытья. С каждым нажатием на глазные яблоки чернота набухала докрасна и взрывалась салютом ярких пятен, волнами расходившихся от центра к периферии – это передавали привет недовольные давлением рецепторы сетчатки. В сознании сменялось и растекалось в метаморфозах всякое: придуманные люди и звери, неэвклидовы фигуры, переменные и константы, нолики-бемолики, предметы и физические представления о них. Это было так чудно́! По мановению мысли поезд превратился в баклажан и полетел вниз с большой высоты, беспомощно барахтаясь в набегающем потоке воздуха, пока я не смилостивился и не обратил гравитацию вспять; овощ послушно трансформировался в военкомат, в автомобиль, в платяной шкаф, в оранжерею. Всё было ничем, а ничто – всем, ибо и всё, и ничто были суть двумя сторонами одной и той же монеты, проглоченной жадным кофейным автоматом на пятом этаже второго корпуса ЮУрГУ. Мимо проносились цепочки окон встречных поездов, так напоминавшие автоматные очереди на ночном стрельбище. «Звёзды, следы трассирующих пуль тоже являются частью Вселенной!» – пришли на ум строки известной песни.

    Да-а-а... Звёзды I, II и III населений, утомлённая безответствеными взрослыми студентка, мои боли в башке, уснувший чятик, далёкая страна Чёкавондия, шалунишка гинеколог, недоеденный ужин, микростадии меланомы по Кларку, рутений-106, дрожащая бледным барменом рука – короче, всё, что было, что есть и что будет сущего и не очень, и her знает чего ещё – всё тоже является частью Вселенной. Есть в ней что-то хорошее, но мало! В основном всё кривое, беспомощное и болезненное, навроде как старики трахаются: хотелось бы, чтоб чувственнее, внимательнее, теснее, изобретательнее, глубже и дольше, да куда уж! (Известно куда! – прим. ред.). Хоть так получилось – спасибо деду за торпеду! А метаться поздняк: ничего уже не переделать и биллионы лет активных релятивистских сношений взад не вернуть. Гегель сильно ошибся, пожалуй: его Абсолютная Идея, несмотря на милое личико, была запойной алкоголичкой и сваяла с бодунища вот такой дефективный самоуничтожающийся макрокосм. Нельзя было нормально сделать?! Увы, но для этого ещё и Дух надобен Абсолютный, а в демиурги издревле набирают не ракетчиков, но филологов, да ещё и двоечников к тому же. И всё это хрючево болтается непонятно где, как котях в проруби, варится в собственном вакуумно-гравитационном соку, меняя формы, превращаясь из массы в энергию и наоборот – но зачем?! Всё равно в конце концов всё это УГ будет попячено, разуплотнено, выродится в нихил. Останется ли хотя бы реликтовый фон, чтоб не дать этому барахлу шагнуть за абсолютный нуль, или тоже исчезнет?.. (Не принимаю! Просто фелосаф! – прим. ред.)

    А поезд, по всем признакам, вкатился в крупную агломерацию: за окном уже давно полнеба сияло заревом... И в какой-то момент тряска и размеренный перестук прекратились. Яркий свет больно жахнул по мозгам прямо через расслабленные темнотой зрачки, и одновременно откуда-то снизу прогремели могучие удары. Не разобравшись, где грёза и где явь, я решил, будто опять угодил на ночной танкодром, освещённый выпавшими из низких облаков ослепительными жёлтыми гроздьями «люстр» и сотрясаемый мощью орудий. Даже почуял смрад дизеля, пороха бездымной марки, гретого железа, талого снега и размокшего жухлого багульника... Обволокло каким-то вязким и непреодолимым ужасом да стёрло всю волю, хотя это была даже не одна миллионная часть от настоящей войны. В общем, весьма на любителя такие зрелища: узришь однажды – будешь мучиться такими кошмарами ещё не один десяток лет, когда на границе сна и бодрствования тебя будет навещать апноэ. Кое-кто щас начнёт: «Ты заebал ныть! Чё ты как целка? Это же круто – в таких переделках побывать! Каждый мущина должен быть воином, huё-моё, обожать насилие, ёпта, стрельбу, окопы, войну! Можно пялить ППЖ!». Самая ржомба в том, что нередко это заявляют те, кто и в армии-то не служил никогда. И пока они влажно фантазируют о некоем гомострайкбольном игрище вроде мультиплеера в Battlefield или Call of Duty, где в случае ранения надо просто отсидеться за углом, где-то в реальном мире по воле жадных и лживых господ живого, мыслящего и чувствующего человека или раздирает на лоскуты свинцовым градом, или разделывает наhuj взрывом фугаса, разматывая кишки во всю длину, дробя кости и разбрасывая кусочки мозга, в котором ещё мгновение назад теплились мечты о тишине и доме. И хорошо, если это были мечты солдата, который ещё мог бы огрызнуться дерзким огнём или метким выстрелом из «базуки»... Но гибнут ещё и старики, и дети, и молодые девушки – такие же, как та блондиночка или вон та дорогуша из чятика: юные, прекрасные, наверняка жадно любящие и пока ещё чистые душами. Гибнут они и случайно (уж пуля-то на что дура, а авиабомба – так вообще мега-омега ebлысь!), и по причине хладнокровной ликвидации. Слабо вместо видеоигор представлять себе вот их всех утратившими не только жизнь, но и анатомическую целостность, фрагментарно разбросанными внутри здоровенной оплавленной воронки, над которой кружит вороньё? Круто? А как вам мародёрство, уничтожение тысячелетних культур и памятников, разрушение хрупких экосистем, когда ни камня на камне, ни травинки на травинке не остаётся? А покушать пробовали из походного котелка там, где за пару дней до того бушевал ожесточённый бой, а теперь царит горелый и тухлый смрад залежавшейся смерти? Стягивать добротные сапоги иностранной выделки с распухших ног убитого врага на замену своей обветшавшей обуви приходилось? Приятен сей процесс? Слыхали из первых уст о том, а каково это, собственно – мочить супротивника своими руками, сжимая спусковой крючок, или самому получить свинца, например, точнёхонько в колено или там в лёгкое?.. Тут уж, поверьте, будет не до сексуальных притязаний к смазливым медсанбатовским сестричкам... А насколько круто осознавать, что причиной всей этой кровопролитной мерзости являются только лигь разборки, политические игрища и жажда наживы власть предержащих, пекущихся лишь о своих личных дивидендах, для которых абонированы особо охраняемые ячейки в банках нейтральных стран? Мне вот было рассказано обо всех этих неприглядностях подробно, обстоятельно – по пьяной лавочке у многих ветеранов горячих точек развязывались языки, и то, что поведали эти с виду суровые люди, заливаясь слезами и чуть не утыкаясь хлюпающими носами в мой сержантский китель... в общем, это не для геймеров-страйкболистов. Вам действительно всралось восхищение войной, господа воеваторы? Готовы идти туда ради того, чтобы на ваших останках потом произрастали чьи-то капиталы? Pizdуйте! За себя и за Сашку. Штандарт вам в жопу да барабан на шею. Дебилы, блдь... Но не клеймите тех, кто не жаждет перереза́ть те тонкие нити, которые никогда и никому не связать воедино снова. Вот и я просто желаю прожить сколько мне отмерено так, чтобы не пролить ничьей крови, не истечь своей собственной и не допустить этого у тех, кто мне дорог. И в то же время прекрасно отдаю себе отчёт в том, что всё это пожарище было в прошлом, бушует сейчас и ждёт в будущем, и в случае чего меня не спросят, чего там я хочу или не хочу, а просто всучат «калаш» и отделение бойцов: «Шагом марш удерживать высоту, товарищ дважды ефрейтор, а мы Вашего подвига не забудем! Мы Вашим маме и подружке похоронки пришлём! Похоронки красивые, с красной каёмочкой... Ну как, согласны?». И я пойду и буду держать высоту. Huli делать-то?.. Кто, если не я, защитит?..

    Тьфу, понесло. Армейские флешбэки каждый день.
    Я ещё раз потёр зенки и убедился, что это было всего-то полусонное наваждение. «Осветительные ракеты» оказались огнями большого вокзала, а гулкие удары под днищем вагона – не танковыми залпами, а импактной проверкой ходовой части: специально обученные дяденьки лупили ломами по колёсам, чтобы по тональности стука выявлять повреждения. Из консерваторий их, что ли, набирают? Ишь, слухачи!.. Проснувшиеся пассажиры шушукались, переругивались и опять шли на перрон смолить свой стрёмный тютюн, от которого, согласно Гоголю, даже старая курица не чихнула бы. Девушка-гимнастка опять смотрела в мою сторону – возможно, её очаровали причудливые блики-отражения на моей лысине. Благодаря раскрытым настежь тамбурам и дверям атмосфера в передвижной общаге постепенно становилась всё более пригодной для дыхания, пусть и ценой некоторой прохлады. Беглый осмотр перрона, путей и сооружений чуть не заставил сплюнуть: Ебурже-Пассажирский, ишак его нюхал! И стоянка целый час! Единственный мой рейс с этой станции окончился где-то у чёрта на рогах; я аж целый год потом не мог попасть домой и получил душевные и вполне физические увечья. И ещё легко отделался! Не, нуегонах... Лучше было лечь уже спать. Подвесив очки за дужку, я заткнул уши гарнитурой, включил на мобиле приёмник и провалился в белый шум пустой радиоволны – лучшую в мире колыбельную.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть вторая.
/такъ победимъ!/

Трамвай 71-415...


    ...производства АО "Уралтрансмаш" в рамках мероприятий по опытной эксплуатации колесит по улицам Челябинска и обслуживается в местных депо.
[...]
    Прибыл в прошлом месяце из Екатеринбурга. Бегающие буковки на табло гласят, что там он ездил по маршруту №26 от ул. Волгоградской до УрФУ. У нас он выполняет опытные перевозки по маршруту №16 от ул. Чичерина до завода им. Колющенко. Непонятно только, почему табло так и не перепрограммировали. Видимо, сие изобретение ненадолго задержится на наших дорогах и скоро отправится обратно.

    Пока что такие выпускаются поштучно. Порадовало то, что шумит он заметно меньше и не заставляет дрожать землю.

    Смотрится как инопланетянин. Внутри я пока не покатался, ибо время поджимало.

    Спешите видеть!

    Но всё равно без вот таких звуков трамвай – уже не трамвай...