Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть десятая. Эпилог.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...
Осенью 2018-го. Часть девятая и девятый же круг ада.
Часть, типа, десятая.
[многабукав]
    Прошедший рядом ряженый сонно зацепился за угол, оглянулся на меня и пробурчал враждебно:
    – Э, а ты чё не спишь?
    – А Вам какое дело? – огрызнулся я не менее злобно. – Не хочется, вот и не сплю.
    Тот стушевался, вспомнил про свои мокрые дела и поспешил в лабораторию метаболизма. На рукаве у него блеснул шеврон с надписью «Моряку Заполярья»: наверное, это ехали знаменитые мурманские ряженые – ну, те самые, с которыми кубанские и ростовские даже рядом не стояли.
    Давно уже рычали тигры и на все голоса фальшивил амбушюрный оркестр, но эти тромбоны и трубы уж точно не сверкали бы на солнце, так как не были медными... Сдавил фантастический измор: я не валился таким кулём даже после шести часов вбивания полиритмов в мышечную память за ударкой и после стрельб из гранатомёта, но забыться не получалось. Флегматичность, уравновешенность и даже тормознутость всегда служили мне верой и правдой, оберегая от стрессов по пустякам и отсеивая излишние вводные, чтобы те не отвлекали от главного; благодаря этому фаерволу вывести меня из себя могло только нечто экстраординарное и животрепещущее, но вот как раз такое что-то и зачастило! В памяти встал колом весь этот беспрестанный психоделический декамерон: евангелисты, шизотерички, ЗЕМЛЕКОПЫ, потаскуны, дурачьё, гопники, шлюхи пера, алкашня и другие объebосы русского народа. Не без грусти был вынужден признать, что так и самому до психдиспансера недалече... В том же, что очередная срань начнётся при первой же возможности, едва я соскочу с поезда, сомневаться вот вообще не приходилось. Даже невольно ущипнул себя: а что если я давно уже свихнулся? Что если сентябрьским вечером я вовсе не убывал в Москву, а на самом деле подвергся принудительной лоботомии и отныне существовал лишь в темнице из собственных извращённых иллюзий?.. Как-то не получалось уже связать столь резкие знакопеременные перекидки настроения с адекватной ответочкой на трепотню извне. Было во всём этом что-то тревожное, ненормальное, несообразное. Отчасти люди именно от такого ищут спасения кто в чём горазд: ударяются в религию, посещают всяких сайколоджистов, вдыхают дымы душистого самосада, смотрят на мир сквозь стеклянное донышко, идут в армию – в шатком душевном состоянии любые средства хороши (кроме хмурого, конечно). Почему б не попытать счастья с гусями?! Никакой ошибки или опечатки: нужны именно гуси! Недооцениваем мы этих мягких длинношеих пташек: старая легенда гласит, что они в своё время спасли Рим! Раз гусям это удалось с такой громадой, то что им стоило бы спасти, например, такого крохотного меня?.. Наверное, было от чего, раз предчувствие беды крепко прилипло аки кленовый лист к канадскому флагу. Если не знаешь наверняка, откуда ждать напасти, то жди её отовсюду... Отовсюду же она и придёт, скорее всего. Особенно сгущал краски тот факт, что я просто нереальный победитель па жызне, которая из череды белых и чёрных полос превратилась в катание голой жопой по частоколу, кочкам и шпалам. Чисто человек-фейл из «магазина на диване»... Едва ли было возможно в одиночку нивелировать то непрерывное оhueвание от скандальных приключений, в которые я влипал, даже не напрашиваясь, а просто оказываясь в нужное время в правильных местах. Заеbись!.. Почему это blyaдство неведомо долбаёbам вроде Лёши, гли́ста-фроттериста Забрата и его Брата? Почему этим бешеным с жиру завсегда нештяк, а я вечно в аhujе и печали?! Может, надо и мне жить на всю катушку и без заморочек, эмансипировавшись от всех и ото всего? Ну там гадить прямо у ратуши, жарить шашлык на Вечном Огне, харкать на тротуар противными зелёными сгустками, кайфовать с тюремных порядков, портить девок и дерзить всем недовольным, издеваться над беззащитными и воровать, не мучаясь какой-то там, понимаешь, совестью... Нет, не могу я так. Наверное, в этом вся беда: создан и устроен я иначе, чем превалирующая часть окружающего социума (Да, и с ЧСВ у меня тоже полный порядок, как нетрудно заметить – прим. ред.). Я на свет появился не в ночь на 31 июня из инкубаторской пробирки, в которую плеснули «Жигуля», на пыльной дороге не валялся и был взращён не сявками на улице, а честными и порядочными людьми – вымирающий нынче вид... Не позволяю себе, как бы ни хотелось, ссать в подъездах (как это делает гадкий вредитель Обама), не жмякаю филейные дамские части без согласия их владелиц, всё никак не заставлю себя оскорбить или ограбить кого-нибудь и с трудом представляю, как можно просто со скуки повесить кошку, наступить на выпавшего из гнезда птенчика или хладнокровно оторвать голову жучку, уставшему куда-то лететь и присевшему отдохнуть на моём случайно подвернувшемся по пути плече. Я очень остро переживаю свои ошибки и косяки, и в особенности те, что повлекли за собою чьи-то страдания; терпеть не могу доставлять неудобства, завидую всегда молча и готов руки на себя наложить, когда что-то встаёт между данным мной словом и его практической реализацией. Так какого же исполинского макромегауберhujа меня, такого примерного и ригористично-пуританского, не взяли ни в космонавты, ни в пионеры? Я, конечно, не пример для подражания, но не самый же я плохой, в конце-то концов! Почему ничего не проходит без эксцессов? Кому или чему я обязан этой остоpizdеневшей и оebуневшей уже баснословной ноэлью?! Когда ей край наступит? Что надо сделать, чтобы сраная Абсолютная Идея отлезла от меня и взялась уже наконец за опустившихся pidorасов, чтобы те изменились к лучшему и не бесили? Почему эти советы а-ля «сначала начни с себя» не запихиваются в анусы советчиков?! Я давно уже всё закончил – неher мне начинать что-то. Чего я такого натворил в этой жизни, кому хвост отдавил? За что вся эта hujня?! Тот Бонавентура пообещал замолвить словечко у небожителей, но, походу, куда-то не туда помолился: может, Zaлупустре вместо Зарастустры. Всё наладится, сказал... Ну, pizdeц, спасибо, ohuet', как всё наладилось – прямо тут же, не отходя от кассы!
    Вал негативщины и пессимизма усугубил по-настоящему волчий голод, игнорировать который уже было невмочь – я не помнил, когда в последний раз жрал. И хрен бы с ним, с чревоугодием!.. Но ещё хотелось вот прямо в ту же минуту, в ту же секунду снова крепко-крепко прижать к себе незапятнанную, пощупать ейные пёрышки, прочирикать что-нибудь смешное и пообещать, что раз я в жопе, то с ней уж точно всё будет хорошо, и не ослаблять объятий, даже если б она залепила мне размашистую пощёчину – чтоб не зазнавался. И вот это мероприятие, в отличие от жратвы, организовать в тот конкретный миг было, мягко говоря, непросто: не изобрели пока такую элементарную вещь, как телепортация. Единственным, что мог мне предложить технологический бум последних десятилетий, была только фотография на экране планшета – детально и ловко выделанная, в большом разрешении, но всего лишь растровая картинка. Штош, выбирать было не из чего...

    И вот вырвиглазной, негритянски тёмной осенней ночью, прогрызая себе прожектором дорогу сквозь разбойничью страну рязанских морд и мордовских орд, куда-то на восток катилась длинная связка сцепленных вагонов, а в одном из них, сплошь забитом клоунами и невоспитанными детьми, ютился преждевременно облысевший от своей невероятно удачно складывавшейся жизни чувак по прозвищу Соловей. Разбитое колено заныло, ложка в стакане застряла от стоячей концентрации чая, а я в очередной раз пытался понять, почему мне был так безумно дорог человечек, изображением которого опять был озадачен десятидюймовый дисплей. Именно тот человечек обладал особенным даром успокоить меня, вернуть душевную ясность одним лишь своим присутствием, даже заочным. Никакие седатики, гуси и аутотренинговая дыхота никогда не подействовали бы так отрезвляюще. Ах, как же я был этому чилавечку благодарен! Вот и сколько проживу – столько ещё буду благодарен. А чем дольше эта зардевшаяся тонконосая моська была на виду, тем понятнее становилось, что имелся минимум один достаточный повод поменьше грустить. Легко ворвалось в разум и новое знание о том, что впредь мне предстояло лавировать и галсировать ещё злее, ещё яростнее и быстрее, не жалея сил и средств, чтобы не стыдиться смотреть в эти глазища. Ессна, и тут полнейшая профанация с точки зрения моих обожаемых доброжелателей... Редкостно некачественно отношусь я к этой женщине; да и разве может быть иначе, если, подобно мне, не знать ничего о взаимоотношениях людей в условиях ярко выраженного полового диморфизма? Если по-хорошему, то её ведь надо накачивать пивом до потери родословной при каждой встрече, лапать прилюдно, грязно обзывать и всячески насильственно склонять ко всякому такому, вообще не парясь за её честь и мнение – в общем, всё ровно так, как это делают нормальные и прогрессивные мущины. Все-все ненагляднины фотокарточки тоже не худо бы лайкать да заваливать сообщениями, подарками и цветами, чтобы не подумала, что я к ней остыл... Но я-то, раз дурило, предпочитаю не лезть к ней под шкуру, уважать её личное пространство, обращаться с нею исключительно с уважением и лилейностью, да и вообще обожать – тихо-о-онечко так, без фанатизма, не отсвечивая, но зато искренне и всей душой. Апофения всячески намекает, что неоценимая – подарок хитрющей судьбы, подбросившей мне неприметный камешек, чтобы посмотреть, распознаю ли я в нём редчайшее сокровище и насколько мудро им распоряжусь... Дьявольщина какая чуть что прихватывает – при первой же возможности мчусь к неангажированной. Ясное небо сменяется тучами и ливнем – сам вымокну до нитки, захвораю и издохну, но всеми правдами и неправдами пихну ей зонт или свою куртку; когда нестерпимо жварит своей фотосферой злое солнце, только рад стать ходячим тентом и не дать обгореть; когда ей грозит даже малейшая опасность, страшно нервничаю, паникую и жажду упрятать от всяких ЗЕМПЛЕКОПОВ в несгораемый бронированный шкаф, забросав с головы до ног кевларовыми жилетами, асбестовыми труса́ми и изолирующими противогазами. Чего бухтеть – да для неё даже завесу красного смещения смастерю, чтобы уберечь от смертельной гамма-вспышки из космических далей! Есть только одно, от чего я не смог бы её оградить: это тянущийся за мной шлейф погромов от бури моего извечного pizdeца. Никогда не швыряюсь в сторону неделимой банальностями, которые иногда настолько тупы, что даже вредны для душевного здоровья, но крепчайшее неравнодушие всё равно угадывается в словах и действиях. Когда она где-то рядом, я становлюсь уязвимее, а это хоть и миленько, но ещё и неприятно в какой-то мере, пусть и считается простительной слабостью. Очки мои будто покрываются паутиной трещин, сдерживая волну обалдевания, и требуется титаническое усилие над собой, чтобы прижать по швам отсоединяющиеся от головы пакли, удержаться в рациональном контексте и продолжать изображать то замозацикленный бесстрастный сухарик, то этакого бесшабашного балагура с претензией на интеллигентность... Возможно ли, что я и сам по себе такой? А пёс знает... Временами аж поджилки дрожат: не знаю, что будет, если хоть на минуту залюбуюсь и зависну, а меня за этим делом застукают и вполне резонно спросят, чойто моя морда так вытянулась?! Изловчился делать эту самую морду шлакоблоком, да подёрнутый поволокой взгляд на раз-два скомпрометирует меня со всеми потрохами, и под личиной сурового тёртого калача, повидавшего уже некоторое дерьмо, проглянет робкий школяр, нечаянно поспоривший на выпускном с задирами, что либо пригласит королеву бала на танец под вальс Хачатуряна, либо лизнёт препарированную лягушку в присутствии авторитетных свидетелей и нотариуса. Не жалко ни себя, ни потрохов – да всё б ей отдал, потому что она не подведёт, но... нечего мне ей дать. Себя-то прокормить удаётся с трудом. Ниhera у меня нет, окромя меня самого – так себе приобретение: латыш и то богаче, хоть на нём и уехали срать волки. Иные скажут, что это ишачество неразумное и что на самом деле всё прекрасно: рай не в деньгах, но в шалаше; спектр столь мощных эмоций однозначно доказывает существование высших сил, а консервативно-антикварный стиль коммуникации с невероятной показывает меня лишь в наилучшем свете, и то, и сё, и пятое, десятое, му, хрю, так что нинада напрягацца, а нада радоваца, подставляя то одну щеку, то другую... Ой, идите в пень трухлявый! Страхи, сопровождающие чувствование чувств, резко демотивируют и на корню срубают любую даже гипотетическую сакральность этой выборки. И несть им числа... Страх не удержать внутри накопленное возвышенное и трепетное, оставив вместо этого каверну и некое поле нулевой напряжённости, да ещё схлопотать билет на экскурсию в челюстно-лицевую хирургию. Страх разочаровать и деморализовать ту девочку, которой она навсегда останется для меня (и всё равно, что мы ровесники). Страх накликать на неё беду, навлечь неприятности, иногда случающиеся со мной буквально на ровном месте. Страх рассориться и однажды понять, что она вычеркнула меня отовсюду и даже не вспоминает обо мне, провожая глазами самолёт в небе. Страх того, что с кем-то из нас двоих произойдёт нечто ужасное, непоправимое, и в случае чего я просто не успею сказать ей самого главного, поблагодарить за всё и попросить прощения. И, казалось бы, ну уж тут-то что может быть проще?! Тварь ты, в конце концов, дрожащая или идентичный натуральному?! Ну назначь ты время и место, приди да и вывали ей за рюмкой чаю всё, что тебя гложет, а потом обними, а потом обман... э-э-э... поцелуй в вожделенный височек и промурлыкай на ушко что-нибудь нежное,– по-своему, как умеешь интимно мурлыкать только ты один – и твоя проблема решена! Просто стой и жди ответного гудка! Легко сказать... Но я на свете живу довольно-таки давно и чутчайше ощущаю натяжение этих незримых струн: они рвутся не только там, где тонко, но ещё и там, где потный заблёванный обрыган из племени панков пытается исполнить произведение для классической гитары, высекая мелодию привычным грубым рубиловом сплеча, а не деликатными щипками меццо-пиано, после чего разбивает инструмент об пол, блюёт на усилок, вызывая замыкание и пожар, и демонстрирует с горящей сцены одно довольно уродливое полнолуние, разделённое пополам темной волосатой линией с большим грязным кратером в центре. И интуиция говорит голосом Эскобара, что любой шаг в сторону от зубов этой многоликой страшилы Сциллы лишь приблизит меня к ненасытному щячлу Харибды: либо обрушится к herам собачьим хрупкое и невесомое волшебство невысказанности и интриги, либо первородная вселенская энтропийная подлость подстроит всё так, что счастье будет хоть и большим, но всё же очень недолгим с обязательным печальным и гадким финалом в стиле сказок Андерсена. Вот такой вот, м-ммать его, цугцванг. Напрягает и то, что я уже расшиб себе лоб, – весь такой рациональный, многомудрый и правильный до засранства лоб – силясь понять генезис и природу этого явления, просчитать и как-то систематизировать, дабы разобраться, а как же его забороть? Но никаких заметных успехов на этом поприще не достиг, ибо за годы и годы чувствования всяких трепетных чувств внутре всё перемешалось, спрессовалось и сплавилось в однородную вязкую массу, в которой уже не разобраться ни в жрать. Так и не нашлось никакого объяснения этому странному явлению, хотя, наверное, оного объяснения или толкования здесь и не требуется, ибо это что-то такое... Само собой разумеющееся, аксиоматически бездоказательное, имманентное, присущее всему сущему. Может, это просто именно то, что обзывают опопсевшими словами всякие мамкины циники. Наверное, herово это – быть мной: постоянно вляпываться во что-то, едва сводить концы с концами, копать там, где это вовсе не нужно, и пугаться обычного человеческого счастья, не ожидая от него ничего, кроме привычного подвоха. Это уже нездоровая какая-то фигня... Или очень здоровая, взрослая и взвешенная? В общем, не делайте как я, пацаны. И как дебил Лёша тоже не делайте. Отыщите свой нормальный и умеренно тернистый путь к равновесию и идиллии. Следопыты хренoвы...

    И пока я заглядывался, огромный сверкающий город с каждою минутой упорно прятался всё дальше и глубже за бок планеты, но за дерготню Жана-Клода Стоп-Крана полагалось неслабое наказание рублём. Расстояние в который уже раз оторвало, отсекло и вышвырнуло меня куда подальше от пласта проведённого в Москве времени, от истраченной там энергии и оставленных сил, от результатов беготни, ото всех главных и второстепенных причин этакой «командировки». Там осталась горстка дорогих мне людей, что так не похожи на тех «зажравшихся и заebавших всю страну жадных ohuевших москвичей», которых любят поносить мои земляки-провинциалы. Не оставляю надежды, что кто-нибудь из этих столичных жителей однажды навестит меня в моей естественной среде обитания, пока я там не издох от удушья и унижения, но в любом случае предостерегаю их от подобной авантюры... Увёз я, как всегда, чуть меньше себя самого, чем привозил: там, в столице, уже давно и навсегда поселилась и частичка меня, и лишь спустя несколько лет я это таки удосужился осознать. И я всегда знал, что обязательно вернусь туда – любым способом, под каким угодно предлогом, не считаясь ни с затратами, ни с противлением окружающих, ни с опасностью угодить хоть в полностью заполненный вооружёнными психопатами вагон. Не просто верил в это пополам с надеждой, а знал твёрдо.
    Круг замкнулся.

    Челябинск – Москва – Челябинск
    2018
/ба-дум-тсс!/

Опять о великих


Просто запись, сделанная в 1994 году в процессе записи "The Division bell".
Дэвид Гилмор — гитара
Ричард Райт — клавишные, орган Хаммонда
Гай Пратт — бас
Ник Мэйсон — ударные
Гэри Уоллис — перкуссия (тот чувак за ширмой)
Джон Карин — клавишные
Collapse )