Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...

    Кароч, пускай этот невыдуманный текст тут лежит. Не пропадать же добру, на которое по капле лениво всрал аж полгода времени... Кому лень читать что-то длиннее поста в Твиттере – смело проходите мимо.
    Так как меня могут случайно прочитать дети, предупреждаю: +16! И это не температура воздуха.
    Часть, типа, первая.
[многабукав]
    Тряхнуло.
    За двойным стеклом стронулась с места брусчатая платформа, покатилась назад, – сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее – покуда не утонула в полутьме, сменившись неясными бегущими очертаниями. Под металлическими рёбрами моста блицем мелькнула уже пустевшая в тот вечерний час эстакада, проплыл центральный городской проспект. Далее – мрачная душная промзона и курс на север промеж двух озёр с самыми уникальными названиями на свете: Первым и Вторым. До одури знакомые будки аэропортовых ближних приводов (нового и заброшенного старого), цепочка огней приближения ВПП – и всё: из города, считай, свалил.
    Мальчонка-проводник робко сверял документы с измятым в суматохе списком, а его дублёр выуживал из матерчатого полосатого мешка и раздавал пассажирам пакеты с накрахмаленным, отстиранным до хруста на изгибах постельным бельём. Тут же коллективный разум высочайше повелел всем: «Э СЛЫШ А НУ ШУРШАТЬ!!!11». Злобно зарвался целлофан, загремели чемоданы и заголосили люди, обустраивая себе комфорт по местам. Дамы первым же делом изгнали из кубриков незнакомых мужчин (и знакомых тоже), натянули простыни и стали переодеваться в дорогу. Форма одежды №8: что дед оставил – то и носим... Сосланцы из импровизированных раздевалок не разделяли женских тряпочных забот, ибо поднялись на борт уже одетыми простенько для долгого пути. С одинаковой досадой на лицах они чесали животы, не понимая, что же помешало их благоверным королевнам, баронессам, графиням и алмазным доннам облачиться так же. Ну кому, кому нужны в поезде дальнего следования вечерние платья и расшитые блузы, подчёркивающие всё интересное? А каблучки на кой her осенью, когда впору носить говнотопы?! Зачем химзавивка и грим, который наутро всё равно остаётся на подушке смачным отпечатком в виде эмблемы Rolling Stones, а намалевавшая его кокетка становится неотличима от Мика Джаггера? Эх, зря женщины делают вид, что у них поголовно жопы сахарные, кость белая, а кровь голубая. Наплевать! Мы ведь их любим вовсе не за это... Да и на занавесях натянутых белых полотен ни разу на моей памяти не мелькнуло в свете полустанка застенчиво-суетного стройного дамского или девичьего профиля, который можно было бы прикрыть от похотливых мужских глаз. Напротив! Силуэты-тени никогда не прячутся, но всегда напоминают тёмные бесформенные складчатые громады мрачных мезоциклонов, метающих молнии, исторгающих громы и обдающих ледяным холодом.
    – Миша, huli ты смотришь? Чё ты там не видел-то, а, за столько лет?! Таракан старый, вечно одним местом!.. Ну помоги же мне, не стой страусом! – пробасила, эм, тучная формация возрастом сильно за полста.
    – Ой, как жарко. И какая тряска! Покрути кондиционер, я сама не могу, я голая! – пожаловалась менее кучевая, не подозревая, что кондиционер мог крутить только проводник в своём купе, а та ручка над окном – лишь реостат проводной говорилки.
    Традиционная туалетная блокада удерживалась силами дюжины полоумных от буйства гормонов девочек возрастами до того самого согласия.
    – Ма-а-ам, всё занято! Где проводник, blyat’? – пропищала одна, снабжённая айфоном.
    – Маша, следи за языком, blya! – крикнула ей мама. – Иди и займи очередь, как все, пока я у тебя телефон не забрала!
    – Молодой человек, а помогите окно прикрыть! Мы Течу проезжаем! – обратилась к взмыленному лоцману этакая манерная РисПиса, интенсивными махами рук сушившая свежевыкрашенные ногти. Юноша ставшим уже привычным небрежным жестом захлопнул и застопорил фрамугу... Наслушавшись недавних сообщений о зафиксированном незначительном превышении фона по рутению-106, некоторые знатоки радиологии закатывали истерики с категорическим требованием не останавливаться в печально известном после событий 1957 года селе Муслюмово. Масла в огонь незнания подливало и улучшение здесь мобильного интернета: всем и каждому было ясно, что это не из-за новеньких ретрансляторов, а из-за аццкой ионизации от жуткого выброса, реальную опасность которого снова утаили от быдла. Ничего опасного не обнаружили, что авторитетно подтвердили отчёты специалистов и наших, и приглашённой комиссии МАГАТЭ, но вот далеко ли было до беды? Неясно, ой, как же неясно... Радиация – это страшно, други и подруги. Лучше бы обывателю никогда не слышать того зловещего радиоактивного крещендо в динамике дозиметра, когда дело доходит до ощутимых концентраций куда более опасных нестабильных нуклидов, нежели малоопасного и короткоживущего рутения-106; лучше б никому не знать, как быстро прибор обрастает циферками на индикаторе и трезвонит при приближении пациента, напичканного даже мирным атомом – контрастным метастабильным технецием-99m или сжигающим щитовидку недолговечным йодом-131. Но если вдруг встретите на улице бабу с полными вёдрами урана, то это к обогащению!
    «I'm nuclear, I'm wild, I'm breaking up inside...»

    Я, гордый арендатор боковушки и опытный поездатый путешественник, прокатавший по рельсам в общей сложности более половины экватора, заблаговременно взял стакан, стойко и неумолило пробрался per aspera ad aqua calefacientis (лат. коряв. «сквозь тернии к водонагревателю» – прим. ред.) и обратно, завёл чай и уселся пережидать бурю. Помогали мне в этом непрочитанный журнал и чятики на экране планшета.

***


    Шум и гам поулеглись лишь через полтора часа с момента отправления; стало возможно оглядеться, вникнуть в обстановку, изучить попутчиков и избрать адекватную тактику самообороны: мой жизненный опыт показывает, что всегда и везде надлежит БДИТЬ за СВОЙ ЖЕПЬ, а иногда даже не зазорно использовать метод, кхем, раз-ра-бо-тан-ный и растиражированный капитаном Кунсом из «Криминального чтива». Впрочем, компания в поездку набралась, на тот первый поверхностный взгляд, спокойная, и в особых мерах нужды как будто не возникало. В кубаре присоседились четыре воинственные дамочки, приставленные следить за сворой малолеток – уполномоченные родительским комитетом мамочки этапировали своих и чужих дочек на какие-то соревнования. Эти беспредела в вагоне не потерпели бы! Нижняя боковушка была моя, а верхнюю занял загадочно улыбавшийся черноте за окном худощавый мужчина лет сорока. Соседние кубрики сплошь были забиты теми самыми малолетками – пищащими, кричащими, смеющимися над какой-то несусветно тупой и абсолютно несмешной подростковой herнёй. Ещё где-то рядом устроились двое чернявых подданных некоей балканской страны, общавшихся почему-то не на родном наречии, а на клокочущей смеси французского и английского – в общем, представители того самого kebab'а, который когда-то призывали remove'нуть сербские двачеры. Чуйка пусть и демобилизованного, но всё же разведчика подсказала, что мне в течение поездки предстояло с ними поконтачить, так что удобства ради я про себя назвал их просто: Забрат и Брат Забрата.
    Проводники анонсировали скорый отбой и пропали без вести, испарились, аннигилировали, предчувствуя зловонную беду. Коллективный разум снова набатом ударил в мозги пассажиров: «Э СЛЫШ А НУ ЖРАТЬ!!!». Опыт академика Павлова перевернулся и усилился: аппетиты подогрело не включение лампы, а одна лишь перспектива её выключения! Как по команде из недр необъятных чемоданов на колёсиках, «кравчучек» и клетчатых баулов, из звенящей фольги и пластиковых контейнеров на свет явились все-все фольклорные элементы дорожного рациона. Маленькие матовые столики на тонких стальных подпорках заскрипели и заломились от нерасчётной тяжести. Из звенящего алюминиевого и промасленного типографского плена извлекались фантастических размеров куры, запечённые непонятно кем, когда и с какими вообще пряностями. Сваренные вкрутую яйцы трескались и обсыпались скорлупками под умелыми женскими пальчиками. Дробно стучал шустрый ножик, шинкуя свежий огурчик-зозулю. Кисло вздохнула из-под отогнутой крышки банка соленьев. Зашуршали и заскрипели пенопластом всевозможные бомжспагетти и бомжкартохи. Рвалась руками загнутая в подкову палка смертельно прочесноченной и просаленной колбасы из неведомого мяса. Забрат и Брат Забрата наворачивали и вовсе нечто экзотическое: иначе чем «филе фуфриле в собственном соку растворимое с лапиzdrонами» это было не назвать. Едоки метались к «титану», разнося ароматы этакой снеди во все уголки вагона, сочась слюнями и хищно зыркая. Хорошо, что дорога не петляла, а то мне совсем не улыбалось принять горячий дошираковый душ из рук потерявшего равновесие, а потом долго выслушивать извинения, сдирая лапшу с ушей и отнекиваясь от «мировой» рюмки. Запах застолья вскоре стал таким многогранным и ошеломительным, что даже бывалый батя, шкрябавший со сковороды жареный суп, та́м оглох бы с первого же нюха! На плотное амбре можно было перевесить с пожарного щита топор, багор, ведро с песком и лопату, а заодно повесить и все до сих пор не раскрытые военные преступления, ошибочно приписываемые нацистам и Красным Кхмерам. Возможно, именно так пахнет ад шеф-поваров, студентов-пищевиков и курсантов ВШП (военная школа поваров – прим. ред.). И все те изысканные блюда пожирались с таким звериным аппетитом, азартом и скоростью, словно эти люди сроду ничего не жрали! Ёbнись, как вкусно! Йа-йа-йа, вас ист лос, вас ист дас! Это будто была натуральная трапеза брутальных воинов в деревенской таверне на перекрёстке семи дорог, описанная в любом захудалом фэнтези. Ну, вы знаете: за наспех сколоченным столом сидят в свете очага могучие волосатые воины в полной выкладке; за спиной у каждого обязательно двухметровый неподъёмный вострый адамантовый меч и колчан со стрелами, а запястья прикрыты pidorскими наручами. Они смачно доедают дракона, размазывая жыр по губам, солёно шутят, рычат, чавкают, крепко бьются кру́жками, топят бороды в медовухе, шлёпают по афедрону зазевавшуюся девицу-подносчицу и весело гогочут над тем, как та улетает от могучего тычка и неловко поднимается на ноги, приподняв полу платьица. В общем, если это экранизировать, то в ролях видятся, конечно же, Вигго Мортенсен, Карл Урбан, Джерард Батлер, Вин Дизель... Джай Кортни в роли подносчицы... Так, о чём, бишь, я?.. Ах, да: после ужина герои, сыто отрыгнув и бросив держателю горсть монет, уходят в промозглую лунную ночь навстречу приключениям – снискать ещё чуть-чуть славы своему оружию (NO HOMO! – прим. ред.) – и скрываются в слепом тумане. И воют кругом волки, и улыбается змеино в своей хижине безобразный крючконосый колдун, человечьей костью помешивая в котле вязкий поганковый вуншпунш и предвкушая скорую гибель храбрецов...

    Ни я, ни сосед сверху ничего хавать не стали. У меня по-вечернему привычно гадко саднило где-то за-под левым глазом, а дядька, как потом выяснилось, воздержался от приёма пищи по духовным соображениям. Я ограничился чаем, ибо он получился что надо: горячий, крепкий как обнимашки удава и умеренно сладкий напиток отбил потусторонние запахи и ослабил мигрень, а под очередной номер любимого «Взлёта» и вовсе шёл на ура. Дамы же тем временем накормили подопечных и стали подкрепляться сами. Вдруг одна из них выудила флян коньяку, ноготочком нежно отколупнула краешек акцизной марки, словно надеясь потом наклеить её обратно, уверенно и сноровисто свернула бутылке шею и разлила горячительное по одноразовым стакашкам. Прозит! У дам, сваливших от рутины и домашних забот, вечерок определённо переставал быть томным. Голоса их постепенно стали громче, интонации – мажорнее, а суждения – рещще. Всяческое стеснение вскоре пропало начисто. Меня всегда удивляло, как женщины подшофе прилюдно и независимо говорят такое, о чём любой мужик в таком же опьянении либо смолчит, либо только прошепчет. Явившаяся сверхсофистика необычных сочетаний слов больше походила на перистальтический процесс... Если проще, то от возлияния мозги дам размягчились почти до состояния хлебушка, и те приступили к выдавливанию наружу всего своего накопившегося невероятно мудрого, по их мнению, ментального говнища. И при этом закусывали коньяк холодным салатиком – какое невыносимое пижонство! Дядьку с верхней полки, похоже, происходившее и звучавшее вокруг вообще не парило: он познал дзен полудрёмы и сидел лицом к окну с закрытыми глазами. Мои же уши от испанского стыда натурально свернулись (даже пришлось поймать на лету употевшие очки), когда услышали о решении оральных проблем анальными способами. Я с новою силой нырнул в журнал, желая хоть как-то отвлечься от непристойностей, но причине их громкости сосредоточиться на чтении не было суждено. Не то чтобы было по кайфу греть свои «локаторы» о чужую трескотню, но стоял такой ор, что я помимо своей воли почерпнул для себя следующие архиважные сведения: «Жизнь – боль, если некому тебе сказать, что ты безграмотное быдло» и «Влад Архипов – говно, потому что не смог»...
    – Э-э-э, я не пойму, чё этим мужикам надо ваще... – сокрушалась дама №1, чуть не плача, с явной слезинкой в голосе.
    – Да козлы они! – подтвердила дама №2, сосредоточенно доливая даме №1 коньяку.
    – Отныне пьянство – это грех! – помотала первая красиво завитой головой и немедленно выпила.
    – Да наher не нужен телевизор в спальне! – признавалась тем временем дама №3 даме №4. – Мой даже во время этого хочет телек смотреть, аж готов на потолок его прикрутить!
    – Правильно! – поддержала дама №4. – Лучше б здоровьем спальным занимался!
    – Путь к сердцу женщины лежать не должен! – прохрипела дама №1, поморщилась и закусила.
    – Вот именно! Трахаться надо больше! Это тебе любой гинеколог скажет! (Значит, на всякий случай надо трахаться и с гинекологом – будет двойная польза для здоровья! – прим. ред.)
    – Тс-с-с! – прислонила палец к губам дама №2 и выразительно метнула взгляд в стенку. – Ты чего?! Девочки услышат!
    – Ха! – лишь отмахнулась дама №4. – Пускай слушают. Им тоже полезно знать!
    Но девочки-припевочки ни черта не желали знать и понимать. У них случилась катастрофа прямо-таки вселенского масштаба. Это не был взрыв какой-нибудь занюханной гиперновой, столкновение с соседней галактикой или вторжение космических свинокобр (Пейте, дети, ацетон, к вам пришёл Ален Делон! – прим. ред.)... Нет. Гораздо хуже.
    – Blya! У меня не ловит! – втихаря матюкнулась одна.
    – И у меня... – откликнулась другая. – А-а-а! Маш, а у тебя?..
    – Нет! Ну что за хрень?! – выплюнула заплаканная Маша, грохнула дорогущим айфоном о столик, сердито скрестила руки на груди и пошла к матери. – Ма-а-ам! Дай телефон, у тебя всегда лучше ловит!
    – Маша! – возмутилась дама №3 и породила дочери пальцем. – Отвали со своей herнёй! Не видишь, что мы разговариваем? Ложись уже спать!
    Ни залить куда-то свои ebучие сториз и селфи со стикерами, ни полайкать фотки сладеньких pediqоватых мальчиков, ни кейпоп послушать – зачем тогда вообще жить?.. Очевидно, эти привыкшие к комфорту дети впервые в жизни столкнулись с таким извечным российским явлением, как обширные малоурбанизованные территории, т.е. старые добрые ebeня... Лишившись доступа к соцсетям, они осатанели и начали множить хаос: стали истерить, хамить своим вожатым и носиться туда-сюда, наивно полагая, что возле туалетов или в свободных кубриках удастся поймать хотя бы EDGE. От этого броуновского движения у меня зарябило в глазах и загудела внутри ре малой октавы – вот как звучит моя мигрень... Лишь одна из девочек оставалась спокойной и безучастной к общему горю: это была самая старшая из них, несомненно красивая и уже довольно фигуристая белокурая бестия в бесстыдной маечке, в коротких шортиках и с каким-то партаком на гладком правом предплечье. Девушка с татуировкой драко... э-э-э, нет! Не дракона, а электродуговой сварки в атмосфере аргона – "х" его "з", как ещё можно описать эту мазню. Пока подружки носились и всех бесили, сама она тихо сидела в сторонке, не выказывая ни малейших признаков обеспокоенности информационной блокадой, почему-то изучала меня своим прищуренным оценивающим взглядом и так выразительно обкусывала продолговатую багетную булку, что мне аж как-то не по себе стало. И на кого-то она крепко смахивала, хотя я никак не мог вспомнить конкретно... После короткого зрительного контакта я поспешил снова углубиться в офсетный текст, прямо чувствуя хруст булки лысеющей макушкой. Знаете, что общего между девкой-малолеткой и журналом? Вот что: открываешь, а там – статья, статья!.. И ведь какая штука! Девицы всегда смотрят на меня вот так внимательно строго тогда, когда выгляжу я предельно всрато: растрёпанно, полуживо от усталости, сидя со скорбной рожей в костюме бомжа в вагоне поезда или будучи облачённым в пиксельный ВКПОшный «комок» с бычками унтер-фельдъebеля на погонах. Понятно, что даже в любом из этих обличий я выгодно отличаюсь, скажем, от Забрата и его Брата, но в остальном – абсолютно ничего выдающегося: те же две руки, две ноги и сволочь посерёдке. Такое девичье внимание очень льстит юным неокольцованным голубка́м, понуждая их играть в мясной боулинг, но лично я это давно перерос. И как бы ни была обезоруживающе и отчаянно хороша каждая встречная-поперечная голубоокая чертовка, подмигнувшая мне и помявшая игриво свои купола, для меня это давно уже не повод распушать хвост и звенеть цацками, издавая смешные индюшьи звуки – как-то это не солидно уже в моём возрасте. Могу, конечно, при моём некотором артистизма сколько угодно заигрывать и оказывать знаки внимания любой барышне, зашучивать её, зачаровывать словесами с тягучими обертонами; волен откровенно разглядывать иё и расхваливать, расширять ей по просьбе горизонты познания и показывать мир сквозь призму моего технократично-физического восприятия... Но не более. Ничего путного из этого всё равно не выйдет – проверено на собственном жопыте. Мысли мои, сердце моё и весь остальной ливер уже давно мои лишь номинально. И я не могу сказать, что из-за этого чувствую себя ohujенно.

***


    Абстиненция у отроковиц окончилась, когда за иллюминаторами замаячил ближайший городок, а сигнал дорос до вожделенного 4G. Всё тут же стихло, а детский гнев излился в интернетные помойки. Отужинавшие пассажиры выходили на станцию отдышаться, покурить и размяться, а возвращались уже совершенно готовыми ко сну. Дамы договорились между собой о порядке несения вахты по охране вверенного личного состава и имущества: кому и до скольки дрыхнуть, как часто совершать обход и когда меняться. Вскоре поезд двинулся дальше; свет погас точно в назначенный срок, когда светящиеся люминофором часовые стрелки подкрались к половине первого часа ночи. В компании с РЖД время летит незаметно! Послышался шорох одеял и засветились дисплеи мобилок. Отбой состоялся.
    Наконец подал голос сосед, до того тихо медитировавший.
    – Слушай, друг! – сказал он мне. – Ты же устал сидеть, наверное. Вижу ведь. И молчишь – видимо, воспитанный, стесняешься. А ведь спать давно пора!
    – Да я... это...
    – Нет-нет. Щас я расправлю себе и лягу.
    Какое-то время он перекладывал туда-сюда увесистые сумки, а потом ловко залез на полку и тут же засопел. Веки мои и в самом деле налились тяжестью и стали гореть, но я не спешил с отключкой, решив, что чем больше протерплю ночью, тем дольше просплю потом, и так поездка субъективно пройдёт быстрее и с меньшим ущербом для души и тела. Уж очень не терпелось поскорее доехать, потому что на финише ждала парочка ответственных долгожданных встреч... Но вся моя ленивая переписка к тому времени совсем заткнулась, ибо абоненты по большей части уже дрыхли, да и сигнал опять пропал. Очередной же укол в голове додавил: настало время жрать припасённую дежурную пилюлю и отправляться баиньки, иначе ночь наполнилась бы конвульсиями бредового полуанабиоза. Ну, штош... Руки автоматически соорудили предельно уставную постель, от вида которой прослезился бы даже самый упоротый армейский интендант; правда, под слишком плоскую подушку пришлось подложить куртку и полторашку воды. Лучше б на полу спал, ей-богу – это дело очень люблю, ибо полезно иногда! Пачка цитрамона лишилась одной таблетки, остаток чая был быстро добит, ботинки слетели с ног. Я с неожиданным удовольствием растянулся, прислонив затылок к успокаивающе холодной эмалированной стенке и ожидая действия болеутоляющего. Вот днём не замечаешь, как сильно всё кругом скрипит и вибрирует, как противно звякает ложка в стакане, с каким ужасным грохотом бьётся от качки дверь в салон и как громко шаркают тапками жертвы стиснутых ночным жором желудков, бегающие к бойлеру. Именитые асы – испытатели и пилотажники – здорово исполняют всякие трюки, но по-настоящему высший пилотаж – это когда жрёшь «Доширак» в поезде... ночью... лёжа... на верхней боковушке. Забрат и Брат Забрата громко урчали – то ли рыгали со своего деликатеса, то ли просто обсуждали поездку на родном языке, но прошедшие от тамбура до тамбура двое дюжих полисменов с кандалами и демократизаторами на поясах убедительно попросили их вести себя потише. Девки шептались о чём-то неважном и ветреном, а поставленные над ними почтенные-то матроны храбрились-храбрились, да вскоре почили глубоким здоровым сном. Златовласая красотуля, как выяснилось из разговора взрослых, была вовсе не малолеткой, а хорошо сохранившейся для своих двадцати двух лет и не затасканной студенткой УралГУФКа. Она, видимо, ехала с такой слабосильной командой уже не впервые, потому и бодрствовала, уткнувшись в какую-то игру и призревая за мелкими. В какой-то момент я сам выпялился на неё, как она на меня ранее, и, в отличие от меня, посмотреть там было на что: чуть округлое личико с приятными скулами и острым подбородочком, пухленькие маленькие губки, аккуратный прямой носовой обтекатель, плавно перетекавший в высокое чело; средней длины волосы, убранные сзади в хвостик и частью спадавшие по бокам двумя волнистыми локонами, и чуть затуманенные светлые глаза; сама стройная, подходяще сдобная и ладная. Ц-ц-ц, вах, ну пэрсик проста, слющай, да?! Всё портила только дурацкая наколка на самом видном месте... Ума не приложу, на кой нужно портить естественную красоту какими-то письменами и рисунками, у некоторых людей ассоциирующиеся исключительно с зоной... «Хороша ты, Глаша, да не наша! Что ж ты, карамелька, позабыла в этом долбаном поезде?.. Да ты только подмигни, а там тебя толпа мужиков на руках унесёт хоть на край земли! Эх!» – с сочувствием и досадой подумал я в сторону девушки и закруглил наблюдения, помня об одном из уснувших чятиков по ту сторону интернета. Запрет мужчинам пялиться на девок не закреплён законодательно, но ограничиваю себя сам, ибо нех. Совесть подгрызает немножечко. Плюс ещё эта фифа могла оказаться косплейщицей, а уж это хуже всего на свете.

    Упоительные запахи карательной кулинарии, распаренных натоптышей и перегара смешались со спёртым воздухом, отяжелели и потеряли убийственную мощь, оставив лишь желтоватый квашеный душок какого-то... жопного сыра, что ли? Полагаю, что парочка Ан-12, снаряжённых кассетами с кристаллическим жопным сыром, в два счёта разогнала бы самую мрачную и плотную облачность над столицей в День Победы, но после этого на Подмосковье непременно пролились бы едкие и вонючие творожные дожди. Морфей натянул ОЗК и с каждою минутой утаскивал в своё логово всё больше народу, уже пощупав своими латексными тентаклями и меня. Тут и там с коек беспомощно свисли ноги в дырявых носках; отовсюду донеслись храпучие рулады, ноздревой посвист и, конечно же, громогласная отрыжка в обе стороны сразу всеми анатомическими отверстиями – следствие не в меру обильной и слишком торопливой трапезы не самого подобающего качества. Гемикрания моя теряла остроту, но когда вагон подбрасывало на стыках рельсов или расшатывало на крутых поворотах, боль перекатывалась и билась о стенки черепа, словно неотёсанный свинцовый шарик внутри куклы-неваляшки, попавшей в руки озорного дитяти. Лишь к часу ночи анальгетик наконец умаслил невралгию и та сыто отвалилась со звуком «чпоньк!», уступив место ощущению зудящего дупла и неодолимой усталости, навалившейся как-то уж совсем внезапно. Обычно после цитрамона меня по-настоящему прёт, хотя это и не ноотроп, и не стимулятор нифига... Когда я был молод и обаятелен, моё сознание вот так расширяли только диффуры! Но это уже в прошлом, а сейчас мне, как ни странно, уже больше лет, чем раньше. Резвость ума и гипомания стали покидать меня вместе с выпадающими волосами, словно те были продолжениями извилин... Вот так. В соответствии с особой циклограммой моск приступил к shutdown'ну всех procedures; наблюдаемый мир слипался и превращался в серые комья, но я не поддавался и просто крепко жмурился, потирая веки кулаками – немножко помогало оттянуть миг забытья. С каждым нажатием на глазные яблоки чернота набухала докрасна и взрывалась салютом ярких пятен, волнами расходившихся от центра к периферии – это передавали привет недовольные давлением рецепторы сетчатки. В сознании сменялось и растекалось в метаморфозах всякое: придуманные люди и звери, неэвклидовы фигуры, переменные и константы, нолики-бемолики, предметы и физические представления о них. Это было так чудно́! По мановению мысли поезд превратился в баклажан и полетел вниз с большой высоты, беспомощно барахтаясь в набегающем потоке воздуха, пока я не смилостивился и не обратил гравитацию вспять; овощ послушно трансформировался в военкомат, в автомобиль, в платяной шкаф, в оранжерею. Всё было ничем, а ничто – всем, ибо и всё, и ничто были суть двумя сторонами одной и той же монеты, проглоченной жадным кофейным автоматом на пятом этаже второго корпуса ЮУрГУ. Мимо проносились цепочки окон встречных поездов, так напоминавшие автоматные очереди на ночном стрельбище. «Звёзды, следы трассирующих пуль тоже являются частью Вселенной!» – пришли на ум строки известной песни.

    Да-а-а... Звёзды I, II и III населений, утомлённая безответствеными взрослыми студентка, мои боли в башке, уснувший чятик, далёкая страна Чёкавондия, шалунишка гинеколог, недоеденный ужин, микростадии меланомы по Кларку, рутений-106, дрожащая бледным барменом рука – короче, всё, что было, что есть и что будет сущего и не очень, и her знает чего ещё – всё тоже является частью Вселенной. Есть в ней что-то хорошее, но мало! В основном всё кривое, беспомощное и болезненное, навроде как старики трахаются: хотелось бы, чтоб чувственнее, внимательнее, теснее, изобретательнее, глубже и дольше, да куда уж! (Известно куда! – прим. ред.). Хоть так получилось – спасибо деду за торпеду! А метаться поздняк: ничего уже не переделать и биллионы лет активных релятивистских сношений взад не вернуть. Гегель сильно ошибся, пожалуй: его Абсолютная Идея, несмотря на милое личико, была запойной алкоголичкой и сваяла с бодунища вот такой дефективный самоуничтожающийся макрокосм. Нельзя было нормально сделать?! Увы, но для этого ещё и Дух надобен Абсолютный, а в демиурги издревле набирают не ракетчиков, но филологов, да ещё и двоечников к тому же. И всё это хрючево болтается непонятно где, как котях в проруби, варится в собственном вакуумно-гравитационном соку, меняя формы, превращаясь из массы в энергию и наоборот – но зачем?! Всё равно в конце концов всё это УГ будет попячено, разуплотнено, выродится в нихил. Останется ли хотя бы реликтовый фон, чтоб не дать этому барахлу шагнуть за абсолютный нуль, или тоже исчезнет?.. (Не принимаю! Просто фелосаф! – прим. ред.)

    А поезд, по всем признакам, вкатился в крупную агломерацию: за окном уже давно полнеба сияло заревом... И в какой-то момент тряска и размеренный перестук прекратились. Яркий свет больно жахнул по мозгам прямо через расслабленные темнотой зрачки, и одновременно откуда-то снизу прогремели могучие удары. Не разобравшись, где грёза и где явь, я решил, будто опять угодил на ночной танкодром, освещённый выпавшими из низких облаков ослепительными жёлтыми гроздьями «люстр» и сотрясаемый мощью орудий. Даже почуял смрад дизеля, пороха бездымной марки, гретого железа, талого снега и размокшего жухлого багульника... Обволокло каким-то вязким и непреодолимым ужасом да стёрло всю волю, хотя это была даже не одна миллионная часть от настоящей войны. В общем, весьма на любителя такие зрелища: узришь однажды – будешь мучиться такими кошмарами ещё не один десяток лет, когда на границе сна и бодрствования тебя будет навещать апноэ. Кое-кто щас начнёт: «Ты заebал ныть! Чё ты как целка? Это же круто – в таких переделках побывать! Каждый мущина должен быть воином, huё-моё, обожать насилие, ёпта, стрельбу, окопы, войну! Можно пялить ППЖ!». Самая ржомба в том, что нередко это заявляют те, кто и в армии-то не служил никогда. И пока они влажно фантазируют о некоем гомострайкбольном игрище вроде мультиплеера в Battlefield или Call of Duty, где в случае ранения надо просто отсидеться за углом, где-то в реальном мире по воле жадных и лживых господ живого, мыслящего и чувствующего человека или раздирает на лоскуты свинцовым градом, или разделывает наhuj взрывом фугаса, разматывая кишки во всю длину, дробя кости и разбрасывая кусочки мозга, в котором ещё мгновение назад теплились мечты о тишине и доме. И хорошо, если это были мечты солдата, который ещё мог бы огрызнуться дерзким огнём или метким выстрелом из «базуки»... Но гибнут ещё и старики, и дети, и молодые девушки – такие же, как та блондиночка или вон та дорогуша из чятика: юные, прекрасные, наверняка жадно любящие и пока ещё чистые душами. Гибнут они и случайно (уж пуля-то на что дура, а авиабомба – так вообще мега-омега ebлысь!), и по причине хладнокровной ликвидации. Слабо вместо видеоигор представлять себе вот их всех утратившими не только жизнь, но и анатомическую целостность, фрагментарно разбросанными внутри здоровенной оплавленной воронки, над которой кружит вороньё? Круто? А как вам мародёрство, уничтожение тысячелетних культур и памятников, разрушение хрупких экосистем, когда ни камня на камне, ни травинки на травинке не остаётся? А покушать пробовали из походного котелка там, где за пару дней до того бушевал ожесточённый бой, а теперь царит горелый и тухлый смрад залежавшейся смерти? Стягивать добротные сапоги иностранной выделки с распухших ног убитого врага на замену своей обветшавшей обуви приходилось? Приятен сей процесс? Слыхали из первых уст о том, а каково это, собственно – мочить супротивника своими руками, сжимая спусковой крючок, или самому получить свинца, например, точнёхонько в колено или там в лёгкое?.. Тут уж, поверьте, будет не до сексуальных притязаний к смазливым медсанбатовским сестричкам... А насколько круто осознавать, что причиной всей этой кровопролитной мерзости являются только лигь разборки, политические игрища и жажда наживы власть предержащих, пекущихся лишь о своих личных дивидендах, для которых абонированы особо охраняемые ячейки в банках нейтральных стран? Мне вот было рассказано обо всех этих неприглядностях подробно, обстоятельно – по пьяной лавочке у многих ветеранов горячих точек развязывались языки, и то, что поведали эти с виду суровые люди, заливаясь слезами и чуть не утыкаясь хлюпающими носами в мой сержантский китель... в общем, это не для геймеров-страйкболистов. Вам действительно всралось восхищение войной, господа воеваторы? Готовы идти туда ради того, чтобы на ваших останках потом произрастали чьи-то капиталы? Pizdуйте! За себя и за Сашку. Штандарт вам в жопу да барабан на шею. Дебилы, блдь... Но не клеймите тех, кто не жаждет перереза́ть те тонкие нити, которые никогда и никому не связать воедино снова. Вот и я просто желаю прожить сколько мне отмерено так, чтобы не пролить ничьей крови, не истечь своей собственной и не допустить этого у тех, кто мне дорог. И в то же время прекрасно отдаю себе отчёт в том, что всё это пожарище было в прошлом, бушует сейчас и ждёт в будущем, и в случае чего меня не спросят, чего там я хочу или не хочу, а просто всучат «калаш» и отделение бойцов: «Шагом марш удерживать высоту, товарищ дважды ефрейтор, а мы Вашего подвига не забудем! Мы Вашим маме и подружке похоронки пришлём! Похоронки красивые, с красной каёмочкой... Ну как, согласны?». И я пойду и буду держать высоту. Huli делать-то?.. Кто, если не я, защитит?..

    Тьфу, понесло. Армейские флешбэки каждый день.
    Я ещё раз потёр зенки и убедился, что это было всего-то полусонное наваждение. «Осветительные ракеты» оказались огнями большого вокзала, а гулкие удары под днищем вагона – не танковыми залпами, а импактной проверкой ходовой части: специально обученные дяденьки лупили ломами по колёсам, чтобы по тональности стука выявлять повреждения. Из консерваторий их, что ли, набирают? Ишь, слухачи!.. Проснувшиеся пассажиры шушукались, переругивались и опять шли на перрон смолить свой стрёмный тютюн, от которого, согласно Гоголю, даже старая курица не чихнула бы. Девушка-гимнастка опять смотрела в мою сторону – возможно, её очаровали причудливые блики-отражения на моей лысине. Благодаря раскрытым настежь тамбурам и дверям атмосфера в передвижной общаге постепенно становилась всё более пригодной для дыхания, пусть и ценой некоторой прохлады. Беглый осмотр перрона, путей и сооружений чуть не заставил сплюнуть: Ебурже-Пассажирский, ишак его нюхал! И стоянка целый час! Единственный мой рейс с этой станции окончился где-то у чёрта на рогах; я аж целый год потом не мог попасть домой и получил душевные и вполне физические увечья. И ещё легко отделался! Не, нуегонах... Лучше было лечь уже спать. Подвесив очки за дужку, я заткнул уши гарнитурой, включил на мобиле приёмник и провалился в белый шум пустой радиоволны – лучшую в мире колыбельную.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть вторая.