/кирпичъ удивлён/

Армия'2020, финальная часть четыре


    Полёты на закрытии форума 29 августа. Хотя бы погода нормальная была.
[+]
    Начинали, как водится, вертолётчики из Торжка.









    Полетали маленькие поршневые, но для их съёмки уже было не развернуться, да и солнце внезапно стало люто жарить мою лысину. Впрочем, дерзкий и агрессивный пилотаж Светланы Капаниной очень зашёл.

    Витязи вернулись из Рязани с показа в рамках Авиадартса.



    В небе Стрижи.



    И соло от Витязей.

    Су-34.











    Вертушка из Алабина.

    Витязи в полном составе.



    Откуда-то пришёл калибровщик Ан-26.



    В седьмом часу вечера засобирался домой Ми-26 – борт сопровождения Беркутов.

    В целом всё, а в частностях – далее.
/омич-полуёбок/

Армия'2020, жырная часть три


    Фото от 28 августа – во многом памятный день по причине того, что я по личной недисциплинированности и безалаберности явился на съёмку с разряженным аккумулятором, на зарядку которого забил накануне... И запасного у меня с собой, конечно же, не было. Так что в итоге пришлось цельный день колдовать над ним, выжимая из него все-все кулоны, и он-таки меня не подвёл, благополучно умерев лишь после окончания действа.
[+]
    А поснимать в тот день было чего!..



    Ведущий Беркутов сел ближе всех к ограждению.

    Из Липецка прилетел хорошо знакомый Ан-26.

    Внезапно... ну или не очень... но прилетел C-17. Надо полагать, его прислали за катарской делегацией.



    Едва срулил с полосы, как тут же подсел Ту-154М в модификации разведчика-наблюдателя для полётов по "Открытому небу". А аккумулятор медленно умирал...

    Пилотаж снимать не пришлось – не до жыру... Так что только руления – благо, всё заруливали буквально на расстоянии вытянутой руки.



    Залётные быстренько забрали людей и стали разлетаться по домам. Первым запросился и ушёл разведчик, помахав на прощание.



    И резким правым виражом в сторону базы.

    Следом Глобемастер. В смысле громкости двигателей вообще не впечатлил, но всё же зъло могуч.









    Из недр дальних стоянок выкатился и с неторопливым набором взлетел старина Ан-12.





    Ещё Ту-154, на сей раз литерная "бэшка".

    Следом Ту-134...





    Тоже не задержался.



    Ещё Ту-134!



    Ещё "бэшка". Просто праздник какой-то!

    Напоминаю: аккумулятор был на последнем издыхании...



    Первая Ту-134ка ушла домой.

    Под самый конец куда-то полетели Су-25БМ, полностью оснащённые оборудованием для "дымов", которыми обычно замыкают Парады Победы. Куда и зачем летали, осталось тайной.



/кирпичъ затирает/

Армия'2020, ненастная часть два


    На следующий день пошёл-таки на территорию аэродрома. "Порадовала" не по-столичному дрянная погода: нижняя кромка рваной облачности на 70 метрах, плотный ливень. Полёты были под вопросом, но с опозданием в пару часов они всё же состоялись.
[+]
    Первыми пошли вертолёты, которым низкие облака не помеха. Летали Ка-52 и Беркуты на Ми-28Н.



    Один из самых запоминающихся моментов.

    Лётчики-испытатели "Иркута" Олег Кононенко и Андрей Воропаев демонстрировали Як-152.

    Далее взлетела тройка боевых: МиГ-29СМТ, Су-30СМ, Су-34.







    Прошли над полосой да тут же и сели.













    Из Жуковского прилетел Як-130.



    Заместитель начальника ЦПАТ гвардии полковник Олег Ерофеев на Су-35С.











    Безумству шрифта поём мы песню... На заводе с самого начала намалевали исконную руническую надпись, но какой-то очень умный и важный дядька из ведомства-заказчика повелел закрасить её и нанести поверх вот этот безликий трафаретный забор.











    Замыкали программу Витязи уже в полном составе.









/кирпичъ затирает/

Армия'2020, коротенькая часть адын


    Мля, глаза б мои эти фотки не видели. Наснимал много, а разбирал тошно и долго, пересиливая себя. Сразу видно: не за самолётиками я ездил.
    Итак, полётное от 25 августа. К началу полётов я несколько не поспел, ибо шёл по малознакомым локациям. По пути мимо меня тормознул фургончик с надписью "ГТРК Россия", и сидевший справа взволнованный дядька спросил у меня, как бы им добраться до КПП авиабазы. Интересно получилось: телевизионная бригада федерального канала понятия не имела, куда надо ехать... Ну, двигались они в целом правильно, так что я им дорогу указал, но вместе с этим потерял пару драгоценных минут.
[+]
    Полеты открывала промышленность: Сергей Богдан на Т-50-8...

    ...и МиГ-35, который летал, по ощущениям, где-то над Можайском.

    На липецком Су-34 покрутили довольно размашистый пилотаж.





    Стрижи. Солист показал бодренький комплекс на серенькой спарке МиГ-29УБ, недавно переданной в состав ЦПАТ из другого полка и ещё не перекрашенный в каноничных ливрею.







    Витязи. В составе группы новые Су-35С.

    Летали очень низко и близко.



    За вертушками надо было идти на территорию авиационного кластера..



    Куда мы и пошли. А там с Питера прилетел Ту-134...

    Под вечер пара Су-35 слетала потренироваться в пилотажную зону. По завершении полёта традиционно заруливали мимо зрителей.

/такъ победимъ!/

Стрижи тут пролетали...


    Домой из Барнаула – там в субботу был показ.
[+]
    Одновременно с проходом шестёрки над точкой уже садился солист.



    Классический роспуск с отходом от строя по одному.

    Визуальные заходы – как всегда загляденье.









    Заход ведущего группы гвардии полковника Сергея Осяйкина.



















/безысходность

"Берегись трамвая!"


    Ничего особенного, просто дуговой пробой в раздолбанных рельсах. Что должно произойти, чтобы местные власти уже взялись за ремонт инфраструктуры? По таким путям ни один нанотрамвай курсировать не сможет.
/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть десятая. Эпилог.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...
Осенью 2018-го. Часть девятая и девятый же круг ада.
Часть, типа, десятая.
[многабукав]
    Прошедший рядом ряженый сонно зацепился за угол, оглянулся на меня и пробурчал враждебно:
    – Э, а ты чё не спишь?
    – А Вам какое дело? – огрызнулся я не менее злобно. – Не хочется, вот и не сплю.
    Тот стушевался, вспомнил про свои мокрые дела и поспешил в лабораторию метаболизма. На рукаве у него блеснул шеврон с надписью «Моряку Заполярья»: наверное, это ехали знаменитые мурманские ряженые – ну, те самые, с которыми кубанские и ростовские даже рядом не стояли.
    Давно уже рычали тигры и на все голоса фальшивил амбушюрный оркестр, но эти тромбоны и трубы уж точно не сверкали бы на солнце, так как не были медными... Сдавил фантастический измор: я не валился таким кулём даже после шести часов вбивания полиритмов в мышечную память за ударкой и после стрельб из гранатомёта, но забыться не получалось. Флегматичность, уравновешенность и даже тормознутость всегда служили мне верой и правдой, оберегая от стрессов по пустякам и отсеивая излишние вводные, чтобы те не отвлекали от главного; благодаря этому фаерволу вывести меня из себя могло только нечто экстраординарное и животрепещущее, но вот как раз такое что-то и зачастило! В памяти встал колом весь этот беспрестанный психоделический декамерон: евангелисты, шизотерички, ЗЕМЛЕКОПЫ, потаскуны, дурачьё, гопники, шлюхи пера, алкашня и другие объebосы русского народа. Не без грусти был вынужден признать, что так и самому до психдиспансера недалече... В том же, что очередная срань начнётся при первой же возможности, едва я соскочу с поезда, сомневаться вот вообще не приходилось. Даже невольно ущипнул себя: а что если я давно уже свихнулся? Что если сентябрьским вечером я вовсе не убывал в Москву, а на самом деле подвергся принудительной лоботомии и отныне существовал лишь в темнице из собственных извращённых иллюзий?.. Как-то не получалось уже связать столь резкие знакопеременные перекидки настроения с адекватной ответочкой на трепотню извне. Было во всём этом что-то тревожное, ненормальное, несообразное. Отчасти люди именно от такого ищут спасения кто в чём горазд: ударяются в религию, посещают всяких сайколоджистов, вдыхают дымы душистого самосада, смотрят на мир сквозь стеклянное донышко, идут в армию – в шатком душевном состоянии любые средства хороши (кроме хмурого, конечно). Почему б не попытать счастья с гусями?! Никакой ошибки или опечатки: нужны именно гуси! Недооцениваем мы этих мягких длинношеих пташек: старая легенда гласит, что они в своё время спасли Рим! Раз гусям это удалось с такой громадой, то что им стоило бы спасти, например, такого крохотного меня?.. Наверное, было от чего, раз предчувствие беды крепко прилипло аки кленовый лист к канадскому флагу. Если не знаешь наверняка, откуда ждать напасти, то жди её отовсюду... Отовсюду же она и придёт, скорее всего. Особенно сгущал краски тот факт, что я просто нереальный победитель па жызне, которая из череды белых и чёрных полос превратилась в катание голой жопой по частоколу, кочкам и шпалам. Чисто человек-фейл из «магазина на диване»... Едва ли было возможно в одиночку нивелировать то непрерывное оhueвание от скандальных приключений, в которые я влипал, даже не напрашиваясь, а просто оказываясь в нужное время в правильных местах. Заеbись!.. Почему это blyaдство неведомо долбаёbам вроде Лёши, гли́ста-фроттериста Забрата и его Брата? Почему этим бешеным с жиру завсегда нештяк, а я вечно в аhujе и печали?! Может, надо и мне жить на всю катушку и без заморочек, эмансипировавшись от всех и ото всего? Ну там гадить прямо у ратуши, жарить шашлык на Вечном Огне, харкать на тротуар противными зелёными сгустками, кайфовать с тюремных порядков, портить девок и дерзить всем недовольным, издеваться над беззащитными и воровать, не мучаясь какой-то там, понимаешь, совестью... Нет, не могу я так. Наверное, в этом вся беда: создан и устроен я иначе, чем превалирующая часть окружающего социума (Да, и с ЧСВ у меня тоже полный порядок, как нетрудно заметить – прим. ред.). Я на свет появился не в ночь на 31 июня из инкубаторской пробирки, в которую плеснули «Жигуля», на пыльной дороге не валялся и был взращён не сявками на улице, а честными и порядочными людьми – вымирающий нынче вид... Не позволяю себе, как бы ни хотелось, ссать в подъездах (как это делает гадкий вредитель Обама), не жмякаю филейные дамские части без согласия их владелиц, всё никак не заставлю себя оскорбить или ограбить кого-нибудь и с трудом представляю, как можно просто со скуки повесить кошку, наступить на выпавшего из гнезда птенчика или хладнокровно оторвать голову жучку, уставшему куда-то лететь и присевшему отдохнуть на моём случайно подвернувшемся по пути плече. Я очень остро переживаю свои ошибки и косяки, и в особенности те, что повлекли за собою чьи-то страдания; терпеть не могу доставлять неудобства, завидую всегда молча и готов руки на себя наложить, когда что-то встаёт между данным мной словом и его практической реализацией. Так какого же исполинского макромегауберhujа меня, такого примерного и ригористично-пуританского, не взяли ни в космонавты, ни в пионеры? Я, конечно, не пример для подражания, но не самый же я плохой, в конце-то концов! Почему ничего не проходит без эксцессов? Кому или чему я обязан этой остоpizdеневшей и оebуневшей уже баснословной ноэлью?! Когда ей край наступит? Что надо сделать, чтобы сраная Абсолютная Идея отлезла от меня и взялась уже наконец за опустившихся pidorасов, чтобы те изменились к лучшему и не бесили? Почему эти советы а-ля «сначала начни с себя» не запихиваются в анусы советчиков?! Я давно уже всё закончил – неher мне начинать что-то. Чего я такого натворил в этой жизни, кому хвост отдавил? За что вся эта hujня?! Тот Бонавентура пообещал замолвить словечко у небожителей, но, походу, куда-то не туда помолился: может, Zaлупустре вместо Зарастустры. Всё наладится, сказал... Ну, pizdeц, спасибо, ohuet', как всё наладилось – прямо тут же, не отходя от кассы!
    Вал негативщины и пессимизма усугубил по-настоящему волчий голод, игнорировать который уже было невмочь – я не помнил, когда в последний раз жрал. И хрен бы с ним, с чревоугодием!.. Но ещё хотелось вот прямо в ту же минуту, в ту же секунду снова крепко-крепко прижать к себе незапятнанную, пощупать ейные пёрышки, прочирикать что-нибудь смешное и пообещать, что раз я в жопе, то с ней уж точно всё будет хорошо, и не ослаблять объятий, даже если б она залепила мне размашистую пощёчину – чтоб не зазнавался. И вот это мероприятие, в отличие от жратвы, организовать в тот конкретный миг было, мягко говоря, непросто: не изобрели пока такую элементарную вещь, как телепортация. Единственным, что мог мне предложить технологический бум последних десятилетий, была только фотография на экране планшета – детально и ловко выделанная, в большом разрешении, но всего лишь растровая картинка. Штош, выбирать было не из чего...

    И вот вырвиглазной, негритянски тёмной осенней ночью, прогрызая себе прожектором дорогу сквозь разбойничью страну рязанских морд и мордовских орд, куда-то на восток катилась длинная связка сцепленных вагонов, а в одном из них, сплошь забитом клоунами и невоспитанными детьми, ютился преждевременно облысевший от своей невероятно удачно складывавшейся жизни чувак по прозвищу Соловей. Разбитое колено заныло, ложка в стакане застряла от стоячей концентрации чая, а я в очередной раз пытался понять, почему мне был так безумно дорог человечек, изображением которого опять был озадачен десятидюймовый дисплей. Именно тот человечек обладал особенным даром успокоить меня, вернуть душевную ясность одним лишь своим присутствием, даже заочным. Никакие седатики, гуси и аутотренинговая дыхота никогда не подействовали бы так отрезвляюще. Ах, как же я был этому чилавечку благодарен! Вот и сколько проживу – столько ещё буду благодарен. А чем дольше эта зардевшаяся тонконосая моська была на виду, тем понятнее становилось, что имелся минимум один достаточный повод поменьше грустить. Легко ворвалось в разум и новое знание о том, что впредь мне предстояло лавировать и галсировать ещё злее, ещё яростнее и быстрее, не жалея сил и средств, чтобы не стыдиться смотреть в эти глазища. Ессна, и тут полнейшая профанация с точки зрения моих обожаемых доброжелателей... Редкостно некачественно отношусь я к этой женщине; да и разве может быть иначе, если, подобно мне, не знать ничего о взаимоотношениях людей в условиях ярко выраженного полового диморфизма? Если по-хорошему, то её ведь надо накачивать пивом до потери родословной при каждой встрече, лапать прилюдно, грязно обзывать и всячески насильственно склонять ко всякому такому, вообще не парясь за её честь и мнение – в общем, всё ровно так, как это делают нормальные и прогрессивные мущины. Все-все ненагляднины фотокарточки тоже не худо бы лайкать да заваливать сообщениями, подарками и цветами, чтобы не подумала, что я к ней остыл... Но я-то, раз дурило, предпочитаю не лезть к ней под шкуру, уважать её личное пространство, обращаться с нею исключительно с уважением и лилейностью, да и вообще обожать – тихо-о-онечко так, без фанатизма, не отсвечивая, но зато искренне и всей душой. Апофения всячески намекает, что неоценимая – подарок хитрющей судьбы, подбросившей мне неприметный камешек, чтобы посмотреть, распознаю ли я в нём редчайшее сокровище и насколько мудро им распоряжусь... Дьявольщина какая чуть что прихватывает – при первой же возможности мчусь к неангажированной. Ясное небо сменяется тучами и ливнем – сам вымокну до нитки, захвораю и издохну, но всеми правдами и неправдами пихну ей зонт или свою куртку; когда нестерпимо жварит своей фотосферой злое солнце, только рад стать ходячим тентом и не дать обгореть; когда ей грозит даже малейшая опасность, страшно нервничаю, паникую и жажду упрятать от всяких ЗЕМПЛЕКОПОВ в несгораемый бронированный шкаф, забросав с головы до ног кевларовыми жилетами, асбестовыми труса́ми и изолирующими противогазами. Чего бухтеть – да для неё даже завесу красного смещения смастерю, чтобы уберечь от смертельной гамма-вспышки из космических далей! Есть только одно, от чего я не смог бы её оградить: это тянущийся за мной шлейф погромов от бури моего извечного pizdeца. Никогда не швыряюсь в сторону неделимой банальностями, которые иногда настолько тупы, что даже вредны для душевного здоровья, но крепчайшее неравнодушие всё равно угадывается в словах и действиях. Когда она где-то рядом, я становлюсь уязвимее, а это хоть и миленько, но ещё и неприятно в какой-то мере, пусть и считается простительной слабостью. Очки мои будто покрываются паутиной трещин, сдерживая волну обалдевания, и требуется титаническое усилие над собой, чтобы прижать по швам отсоединяющиеся от головы пакли, удержаться в рациональном контексте и продолжать изображать то замозацикленный бесстрастный сухарик, то этакого бесшабашного балагура с претензией на интеллигентность... Возможно ли, что я и сам по себе такой? А пёс знает... Временами аж поджилки дрожат: не знаю, что будет, если хоть на минуту залюбуюсь и зависну, а меня за этим делом застукают и вполне резонно спросят, чойто моя морда так вытянулась?! Изловчился делать эту самую морду шлакоблоком, да подёрнутый поволокой взгляд на раз-два скомпрометирует меня со всеми потрохами, и под личиной сурового тёртого калача, повидавшего уже некоторое дерьмо, проглянет робкий школяр, нечаянно поспоривший на выпускном с задирами, что либо пригласит королеву бала на танец под вальс Хачатуряна, либо лизнёт препарированную лягушку в присутствии авторитетных свидетелей и нотариуса. Не жалко ни себя, ни потрохов – да всё б ей отдал, потому что она не подведёт, но... нечего мне ей дать. Себя-то прокормить удаётся с трудом. Ниhera у меня нет, окромя меня самого – так себе приобретение: латыш и то богаче, хоть на нём и уехали срать волки. Иные скажут, что это ишачество неразумное и что на самом деле всё прекрасно: рай не в деньгах, но в шалаше; спектр столь мощных эмоций однозначно доказывает существование высших сил, а консервативно-антикварный стиль коммуникации с невероятной показывает меня лишь в наилучшем свете, и то, и сё, и пятое, десятое, му, хрю, так что нинада напрягацца, а нада радоваца, подставляя то одну щеку, то другую... Ой, идите в пень трухлявый! Страхи, сопровождающие чувствование чувств, резко демотивируют и на корню срубают любую даже гипотетическую сакральность этой выборки. И несть им числа... Страх не удержать внутри накопленное возвышенное и трепетное, оставив вместо этого каверну и некое поле нулевой напряжённости, да ещё схлопотать билет на экскурсию в челюстно-лицевую хирургию. Страх разочаровать и деморализовать ту девочку, которой она навсегда останется для меня (и всё равно, что мы ровесники). Страх накликать на неё беду, навлечь неприятности, иногда случающиеся со мной буквально на ровном месте. Страх рассориться и однажды понять, что она вычеркнула меня отовсюду и даже не вспоминает обо мне, провожая глазами самолёт в небе. Страх того, что с кем-то из нас двоих произойдёт нечто ужасное, непоправимое, и в случае чего я просто не успею сказать ей самого главного, поблагодарить за всё и попросить прощения. И, казалось бы, ну уж тут-то что может быть проще?! Тварь ты, в конце концов, дрожащая или идентичный натуральному?! Ну назначь ты время и место, приди да и вывали ей за рюмкой чаю всё, что тебя гложет, а потом обними, а потом обман... э-э-э... поцелуй в вожделенный височек и промурлыкай на ушко что-нибудь нежное,– по-своему, как умеешь интимно мурлыкать только ты один – и твоя проблема решена! Просто стой и жди ответного гудка! Легко сказать... Но я на свете живу довольно-таки давно и чутчайше ощущаю натяжение этих незримых струн: они рвутся не только там, где тонко, но ещё и там, где потный заблёванный обрыган из племени панков пытается исполнить произведение для классической гитары, высекая мелодию привычным грубым рубиловом сплеча, а не деликатными щипками меццо-пиано, после чего разбивает инструмент об пол, блюёт на усилок, вызывая замыкание и пожар, и демонстрирует с горящей сцены одно довольно уродливое полнолуние, разделённое пополам темной волосатой линией с большим грязным кратером в центре. И интуиция говорит голосом Эскобара, что любой шаг в сторону от зубов этой многоликой страшилы Сциллы лишь приблизит меня к ненасытному щячлу Харибды: либо обрушится к herам собачьим хрупкое и невесомое волшебство невысказанности и интриги, либо первородная вселенская энтропийная подлость подстроит всё так, что счастье будет хоть и большим, но всё же очень недолгим с обязательным печальным и гадким финалом в стиле сказок Андерсена. Вот такой вот, м-ммать его, цугцванг. Напрягает и то, что я уже расшиб себе лоб, – весь такой рациональный, многомудрый и правильный до засранства лоб – силясь понять генезис и природу этого явления, просчитать и как-то систематизировать, дабы разобраться, а как же его забороть? Но никаких заметных успехов на этом поприще не достиг, ибо за годы и годы чувствования всяких трепетных чувств внутре всё перемешалось, спрессовалось и сплавилось в однородную вязкую массу, в которой уже не разобраться ни в жрать. Так и не нашлось никакого объяснения этому странному явлению, хотя, наверное, оного объяснения или толкования здесь и не требуется, ибо это что-то такое... Само собой разумеющееся, аксиоматически бездоказательное, имманентное, присущее всему сущему. Может, это просто именно то, что обзывают опопсевшими словами всякие мамкины циники. Наверное, herово это – быть мной: постоянно вляпываться во что-то, едва сводить концы с концами, копать там, где это вовсе не нужно, и пугаться обычного человеческого счастья, не ожидая от него ничего, кроме привычного подвоха. Это уже нездоровая какая-то фигня... Или очень здоровая, взрослая и взвешенная? В общем, не делайте как я, пацаны. И как дебил Лёша тоже не делайте. Отыщите свой нормальный и умеренно тернистый путь к равновесию и идиллии. Следопыты хренoвы...

    И пока я заглядывался, огромный сверкающий город с каждою минутой упорно прятался всё дальше и глубже за бок планеты, но за дерготню Жана-Клода Стоп-Крана полагалось неслабое наказание рублём. Расстояние в который уже раз оторвало, отсекло и вышвырнуло меня куда подальше от пласта проведённого в Москве времени, от истраченной там энергии и оставленных сил, от результатов беготни, ото всех главных и второстепенных причин этакой «командировки». Там осталась горстка дорогих мне людей, что так не похожи на тех «зажравшихся и заebавших всю страну жадных ohuевших москвичей», которых любят поносить мои земляки-провинциалы. Не оставляю надежды, что кто-нибудь из этих столичных жителей однажды навестит меня в моей естественной среде обитания, пока я там не издох от удушья и унижения, но в любом случае предостерегаю их от подобной авантюры... Увёз я, как всегда, чуть меньше себя самого, чем привозил: там, в столице, уже давно и навсегда поселилась и частичка меня, и лишь спустя несколько лет я это таки удосужился осознать. И я всегда знал, что обязательно вернусь туда – любым способом, под каким угодно предлогом, не считаясь ни с затратами, ни с противлением окружающих, ни с опасностью угодить хоть в полностью заполненный вооружёнными психопатами вагон. Не просто верил в это пополам с надеждой, а знал твёрдо.
    Круг замкнулся.

    Челябинск – Москва – Челябинск
    2018
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть девятая и девятый же круг ада.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...
Часть, типа, девятая.
[многабукав]
    Курсанты-колхозники же подключили портативную аудиосистему и восторженно вкушали ушами Топ-10 отечественных песен 2018 года. Пытки в Гуантанамо по сравнению с ЭТИМ – просто «Чунга-Чанга» в ясельках... Настоящий саундтрек к умопомрачению. Нынешние музыкальные чарты нужно приравнять к оружию массового поражения, а публичное их прослушивание должно быть осуждено мировым сообществом и запрещено конвенциями. В общем, сначала хрипатый ихтиандр славил Медузу́, а после него Артур Пирожков посетовал на то, что вконец запутался. Продолжали марафон ещё какие-то невнятные хиты вполне себе отечественных артистов ртом, но почему-то спетые с режущим слух таджикским акцентом: либо у них дикция хреновастенькая, либо певческие навыки настолько ничтожны, что вокализ приходится «натягивать» на ноты автотюном. Неужели за такие деньжищи, сшибаемые с миллионной неокрепшей аудитории, продюсерам слабо найти хоть кого-нибудь, кому медведь никуда не наступал?.. Венчал шорт-лист пространный шлягер, лирический герой которого хотел кого-то «на триста шысят», что бы это ни значило. Вертел, что ли, свою лучшую половинку на все 360⁰?..
    – Я тебе отвечаю, это классикой станет! – заявил один аудиогурман.
    – Да sooqa!.. Где этот Литтл Биг?.. – пробормотал другой и добавил развязно: – Да, ebat', братан, точняк!
    Конечно, судить об интеллекте и личностных качествах людей по их любимой музыке – это запрещённый приём. Ведь, наверное, в своё время благодарные слушатели отвешивали подобные же сомнительные реверансы и в сторону симфоний Моцарта, Бетховена, Вагнера, Грига и других мэтров, чей вклад в мировую культуру трудно переоценить и по сей день. Но всё же те двое мальчиков были невероятно тупы! «Пробка – подарок из Африки!»... Нынешняя молодёжная эстрада – точно такой же продукт своей эпохи, которую никак не назовёшь ни возрождением, ни просвещением. Разница лишь в том, что былые мэтры творили, а нынешние – срут. Их высеры – бесполезный отход брожения умов, однодневное дерьмище в яркой обёртке, для клепания которого не требуется никаких затрат, кроме денежных – не умственных и даже не душевных. Настоящая музыка – это, наряду с математикой, универсальный язык человечества; классикой музыки считается только то, что прошло проверку временем: многослойные, комплексированные и сконструированные по канонам сюиты или простые, но доверху наполненные смыслом и понятные решительно всем и каждому композиции, набитые чувством и душой, сдобренные исполнительским мастерством и кропотливым трудом. А то, что слушают нынче мальчики и девочки всех возрастов – суть слепленное на коленке за пару дней говно, сочинённое сидя на толчке и булькая. Оно забудется практически сразу и станет не классикой, а просто старым и высохшим говном, о котором даже и вспоминать потом будет нечего.

    Тут к одному из мальчиков присоединилась гарна дивчина при таких достоинствах, при такой красе! Лунообразное лицо, тахикардия и одышка, пергидрольные волосы, выщипанные брови, губищи-чебуреки и костюм «Abibas» размера XXL. Весу в ней было, пожалуй, как во мне, но вот только я был взрослый, коренастый, сильный и довольно высокий мужик, а ей было от силы пятнадцать при росте метр с кепочкой. Что и в каких количествах надо жрать, чтоб даже при стремительном подростковом обмене веществ превратиться в такое?! И не надо всё спихивать на генетику и сбои в эндокринке! Резкие чёрные поросячьи глазки, премерзкий смех с подхрюкиванием и неумелое использование обсценной лексики довершали асоциальный образ. Да простят меня, hueмразь этакую, радфемки-бодипозитивщицы, но будь они в этом поезде, то тоже тьолочку возненавидели бы... Юная леди первым делом напрыгнула всей массою на меломана (аж раздался треск его суставов), посмотревшего на неё преданно и влажно, и начала высасывать из него душу через рот, неприлично громко чмокая. Любовь, ребятки, зла... Ой, как же зла! Под лившиеся из бумбокса семплы копуляции горилл и собачьего лая это было особенно отвратительно и напоминало пародию на передачу о брачных ритуалах братьев наших меньших. Второй парнишка тут же прикинулся спящим шлангом, хотя вот только что весело и стёбно воспевал оды трубадурам XXI века. Задохнувшись, ширококостная мегера отлипла от побледневшей жертвы, шумно вдохнула, достала айфон и начала записывать видео.
    – Лёш, а ты меня любишь? – наигранно выпучила она глаза в камеру.
    – Дитынах... Пзда, мля... У меня уже стоит давно, ёпт... – выдал придушенным козлетоном дурачок Лёша. Это, должно быть, нынче означает искреннее признание в светлом и чистом чувстве... Выдав вот такое, мальчик утонул обескровленным лицом в огромной, будто раздутой флюсом щеке его «чики», да ещё подвигал тазом, пытаясь изобразить фрикции. От горшка два вершка, а туда же ещё – в большого фертильного дяденьку играть. Молоко выпил, а соску на huj натянул, называется... Тьфу. Родине нужны были герои, а получилось как всегда: уж на наше-то поколение надежды нет, а на этих – и подавно.
    – Сегодня целый месяц, как мы встречаемся, заиньки мои! Уи-и-и! – возопила лярва. Мимимишность, blyat', зашкалила все разумные пределы! Несколько секунд отборного хоррора улетели в интернет на зависть подружкам инстаграмщицы, а сама она отбросила более не нужного мальчика как надоевшую игрушку и наполнила кубрик новым хитом – ещё более неказистым, чем весь остальной репертуар того вечера:
"Нашь мир жистокий...
Ф нём не капле душы...
Визде пароки...
Но а ты ни сдовайсо...
Дышы...»

    Типа влюблённые чада без слов уткнулись в смартфоны. «Чувства» у них включились ещё ровно раз, когда они слились в очередном обоюдном зажоре ради нового фотоотчёта. Гадливость от увиденного, похоже, яснее ясного обозначилась на мне, но было уже наплевать – не можно было больше скрывать, как же они зaebали. Я подхватил НЗ с зарядником и пошёл куда подальше, а осмелевший Лёша (Лёха, Лексей, Алехан) вполголоса выдал вдогонку краткую мне характеристику в том, что очкарикам, вообще-то, не дано разбираться в высоких любовных материях так же хорошо, как этим пацану и пацанессе: «Ботан ebаный... Завидует, sooqa, нашей красоте. А нам наплевать! Ага? Будем делать что хотим! Пошёл он наhuj...». Экий мамкин отрицатель моральных устоев и хулюган! Быть нигилистом, высмеивать слепое следование устоявшимся в обществе нормам – это одно, но совсем другое – быть ujebаном-делинквентом и строить из себя «не такого как все» плохиша, не имея при этом ни ума, ни житейского опыта. У меня имелся уже опыт выволочки проблемной молодёжи, и ничего не стоило настроиться на сержантский голос и с высоты 183 сантиметров прогреметь кутёнку о том, кто под землёю редиску красит – уж в этом-то и во многом другом я куда искушённее любого подростка. Разнести в очередной, так сказать, раз мой стереотипный образ интеллигентного сноба... Но за разъяснительную работу мне не платят, да и воспитание детей – прямая обязанность их родителей или опекунов. «Ну какие его годы, мля? – подумалось даже. – Подрастёт! Не отхватил ещё за базар ни разу, но всенепременнейше отхватит, если покритикует кого-нибудь менее сдержанного! Вот узнает тогда, как битьё определяет сознание...»

    – ...я внятно излагаю? – услышал я слева, как только волна педагогического негодования чуть схлынула. Голос был на грани разборчивости, но всё же фонетически богат для обычного разговора – надо было быть чертовски уверенным в чём-то, чтобы так ярко декламировать. Говорившим оказался тощий тип в свитере и шортах, а вокруг шеи его был повязан полосатый красно-жёлтый шарф. Лица его было толком не видать в полутьме проёма, за которым он стоял, но всё же был различим некий изъян с прикусом, заставлявший шепелявить. Оказалось, гражданин уже битых пять минут что-то увлечённо втирал мне, стоя в тени, но я впал в неправедный транс и ничего не воспринимал на слух.
    Не дождавшись ответа, гражданин заговорил вновь. Лучше бы, blyat’, он этого не делал...
    – Вы пойдёте в партизанский отряд? – осведомился он. Pizdos! Тушите свет, сливайте воду... Всего одной фразой сей персонаж переплюнул по градусу ebанцы вообще всех поехавших, с которыми я когда-либо имел сомнительную честь общаться.
    – З-зачем? – осторожно уточнил я, ажно начав заикаться. Знал бы, какое цунами вызвал на себя неосторожным вопросом – просто тихонько нарисовал бы съebатора! Но я не знал. Не ведал, что выдернул чеку и откинул предохранительную скобу!
    – Я Вам дам времени... – гражданин умолк на мгновение и оценил по моему внешнему виду навыки партизана. – В общем, шестьдесят минут. Вы подорвёте вражеский бронепоезд с Колчаком!
    «Всё. Когда я на почте служил ямщиком, ко мне постучался мой невропатолог... – пропели мысли. – Ёbаный рот этого паровоза!»
    Ненавистник верховного правителя начал трястись от переполнявшей его злобы и напора рвавшихся наружу слов. Несколько раз он оборачивался и указующим перстом гневно тыкал в сторону мирно спавших циркачей: видимо, принял тех за белогвардейцев, и в неуравновешенном сознании сложился паззл.
    – Вы ж любите по телевизору смотреть, какой он весь из себя красивый. А ведь эта сволочь перепорола всю Россию! – он даже притопнул негодующе ногой в шлёпанце. – Причём, женщин! Заметьте: женщин! Он висельник!!!
    Каждое слово лишь сильнее выбивало болезного из спокойствия, если таковое состояние вообще для него было характерно хоть иногда. Он почти что заорал в голос, обличая преступления одиозного адмирала. Может статься, что особенно его раздразнил Константин Хабенский, сыгравший в одноимённом кинчике. Я было попытался приложить палец к губам в просьбе говорить потише, но вскоре понял всю бесполезность какой-либо коммуникации с больным. Рация у него давно сломалась и не функционировала.
    – ...снимали с неё рубашку и ложили ей мины прямо в корсет. Не мужиков, а женщин! – продолжал тот. – Причём, всех! Не взирая на возраст, пол, социальное происхождение. Демократия, так сказать, во всей красе. Одним словом... Ну, плохое слово произносить не буду, но Вы меня прекрасно поняли, какое оно?
    Слов сих на уме было столько, да таких редкостных, что даже одесский портовый грузчик позавидовал бы моим «обезьяньей шишке зѣло раздутой», «мохнатыя норы обмокнутой плеши» и «потной мошонке трижды пропizdrюченной», но адресованы они были не недужному, а ситуации в целом. Вот же еbучий случай!
    Исчерпав наконец Колчака, поехавший заговорил отрывисто о другом – не менее травмирующем:
    – Так что вот я как-то раз лично сам в армии служил. С чеченцем, и непростым! Их трое, а я один. С холодным. Но как-то выжил!
    Пришлось проглотить подступивший к горлу ком. Определённо не имею права считать себя счастливчиком, если мне и такое было понятно и знакомо: численное превосходство, заточки... Но всё же счастливый случай уберёг меня, а то не видать бы мне больше Неброской, не радоваться полёту мысли, не писать этих строк. И никто ничего бы не узнал! Сказали бы, что несчастный случай или суецыд – и всё, взятки гладки.
    – Причём командовал я, а не они! Из нас четверых! Это тоже немаловажно! – величаво подчеркнул рассказчик. Возможно, именно крепкая мужская дружба с абреками оставила глубокую рану и стала в итоге одной из причин помешательства – вполне правдоподобный сценарий. – Себя поставь-ка! Я поставил. Для командира солдаты как дети, как брат и сестра. А Ваш... У Вас есть сын или дочка?..
    Это уже попахивало рассказом о казарменной ролевухе с элементами дедовщины, землячества и ролевого же инцеста: «Гога, Муса, я – счастливая кирзовая семья...».
    – Они... В общем, в наряд их поставил. Нет, не поставил!.. – он потерял нить разговора, перешёл на шёпот и вышел-таки на свет. En face субъект был визуальным воплощением своих беспорядочных нервных токов: левый глаз смотрел ровно вперёд, а правый уставился куда-то вкось и вбок, странно при этом подёргиваясь – что называется, «один глаз на вас, другой на гирополукомпас». Седые брови подпрыгивали и опадали, морща и разглаживая лоб. Рот субъекта напоминал литеру ν и то выпячивал губы, то втягивал внутрь, коверкая произношение. Мизинец правой руки был отогнут в сторону и выделывал какие-то замысловатые коленца, словно щуп аномальных зон в руках тех астралопитеков из телека. Сферический в вакууме случай меряченья, разве что дело было не в Заполярье... Тщедушный гражданин страдал не излишней экспрессивностью в разговоре – он был совершенно, абсолютно, наглухо безумен. Старый добрый психоз. Человеку бедному мозг больной свело – где ты, белая карета?! Полоумный проковылял мимо, мотая бедовой шелудивой головой, добрёл до титана и там остановился, зашептав громче и сердито участив дыхание. В воздухе отчётливо запахло блевотиной и витаминками, так что предположение о пропущенном им приёме препаратов было отринуто. Наверное, как раз то и было его упокоенное состояние, но уж очень сильно он трясся и глядел в одну... ну, ладно, в две точки: куда-то на электрощиток и в потолок. И ещё повисло ощущение опасности – такой, что у меня аж волосы на жопе зашевелились: ведь рядом стояла настоящая мина со взведённым контактным взрывателем, и ба-бах спровоцировала бы даже створка щитка, бугристый слой краски на которой мог вызвать у больного некие пугающие видения вроде провала во фрактальный каньон. Такой силы мандраж я испытывал до того лишь однажды, когда мы со взводным по-сапёрски осторожно и предупредительно обезвреживали раздутую в мяч пластиковую бутылку разливного пива, забытую в комбатовском сейфе возле радиатора отопления на целых полтора месяца. Прямо чувствовалось, что стоит издать лишь шорох или вздохнуть громче обычного, и тяжёлое облако сумасшествия, окутавшее воспалённый мозг этого пассажира, отзовётся мошным взрывом психотического эпизода... И больной вылетит из вагона аки ядро из пушки, спрыгнет на пути и пойдёт вдоль них, показывая окровавленные фигушки воробушкам, промокая в собственных слюнях и роняя кал. Какого чёрта он шлялся по вагонам сам по себе?! Что за pidorасина на него забила?.. Психические пациенты нуждаются в неустанном наблюдении, сопровождении и контроле вплоть до принудительной механической фиксации, но что-то не было рядом видно никого, кто хотя бы поддерживал его под руку. Ответственное лицо, как всегда, либо утонуло в подушке с пары чекушек, либо словило расслабончик, решив, что с бронепоезда подшефному всё равно некуда деться, а медикаменты не позволят ему выйти из амплуа безобидного брехливого юродивого. Ну, пускай: может и так! Да вот только палочка-то о двух концах: окружающие зачастую ведут себя не менее ebануто, даже не имея при этом никаких диагнозов. Засмеять неполноценного и слабоумного, ударить его и поиздеваться иным способом – завсегда проще, чем проявить к нему терпение и заботу... А ведь он, если вдуматься, был единственным, кто во всей этой длинной кулстори действительно нуждался в участии и поддержке.
    Удостоверившись, что скорбный привлёк внимание проводницы и не собирался бежать к выходу, я счёл за лучшее ретироваться, пока беднягу не проглючило и не порвало... И чтобы мне за него (и от него) не влетело.
    Pizdets какой-то. Ужоснах!
***

    Мамзель Фрикасе тем временем уже покинула своего, кхем, суженого. Почивать изволила.
    – Ржавый!... – обратился тот к компаньону. – Э, Ржавый, blyat'! Спишь, что ли? Э, брата-а-ан!
    Ржавый (наверное, то была фамилия, так как погоняло это ему не подходило) перестал притворяться:
    – Она ушла?
    – Ага... Слушай, чё: кажись, она не любит меня ниhujа.
    – А чё, huli, чё почём? – удивился Ржачный. Смысл этой абракадабры, судя по всему, напрямую зависел от интонации, потому что дословного значения сия копролалия не имела совершенно никакого.
    – Ну huj знает, братан. Она soochka! – поведал Лёша и всхлипнул. Ответ был блестяще категоричен и инкапсулировал если не всё, то очень многое. – Я её привёл к себе, ну, типа, давай, а она такая: «Сначала докажи, что любишь!»... Сидели, наhuj, до вечера. Я все фотки ей пролайкал, а она следила...
    – Ага, и чё?
    – Ничё. Мама пришла... А я так считаю: любить – это вот когда не надо никого на самом деле любить! Это тебя должны любить! А ты можешь EbАЦА с другими! У тебя может быть даже РЕБЁНОК от другой, это поhuj (Дословная цитата с сохранением экспрессии, записанная сразу после произнесения. Pizdos, они ещё и размножаются! – прим. ред.), а тебя всё равно будут любить, внатуре!
    – Чё, blyat’? – не поверил такой галиматье Ржаной и опрокинул свежий пивас. Рыгань обильно растеклась по полу, но свинтус только поржал и отставил тапки, чтоб на них не накапало. – А вот у меня одна была...
    Вьюноши принялись перебирать быдлонимф, в компании с которыми их совести покрылись прыщами, и было из их рассказов ясно одно: всё это – от первого и до последнего слова pizdёж, основанный на впечатлениях от стыренной бати или у старшего брата колоды эротических карт. Ну или случилось чудо вне эмпирики: грудастые, крепкозадые и раскрепощённые секс-бомбы наивысшей пробы вдруг охладели к жирным взяточникам и променяли их на рахитичных сорванцов, которым до сих пор удавалось раздобыть алкоголь только хитростью. А раз Лёха успешный половой гигант, то чего ж переживал за нестрастухи с корпулентной стрёмной однокуриц... пардон, однокурсницей? Есть такой баг в программе у этих недоальфачей: когда после бесчисленных дворовых кикимор, согласных одноразово отдаться за банку бодяги, какая-то одна упирается и не «даёт», требуя ещё и подвигов, весь мир тупенького членоносца переворачивается с ног на голову, а недотрога тут же становится идолом, причиной для фрустраций и притчей во языцех.
    «Ну, в общем, ясно... – привычно начал я феласофский бугурт. – Театр, blyat’, Драмы имени Комедии, которому лучше было не только начаться с вешалки, но ею же и окончиться. Орлята в таком возрасте вовсю учатся летать! А дебилятам лишь бухнуть и поebat'ся заверни. Фотки он ей все, blyat’, перелайкал... На какие жертвы нынче идут пацаны во имя, кхе-кхе, любви! Это поступок, bespezdы... Пойди вон к ряженым медальку выпроси – заслужил Орден Сутулого I степени. Впрочем, если б ты её конфетами задаривал и серенады выкашливал, как миннезингер, было б хуже (Платоническая любовь – это когда фотки лайкаешь ты, а трахает Платон! – прим. ред.). Эти ваши «любови» показушные – один сплошной огромный «ржачь». Вы так мерзко фырчите и елозите, стараясь незаметно для посторонних вызвать приятный зуд в едва отросших для этого местах. Кролики-мудоголики! Блевать с вас хочется – Ebанько, подай ведро! Вы не позорьтесь – гештальты-то свои закройте смолоду, не то застудите, пока до вас дойдёт, что об этот мир не согреешься одним лишь трением. Стыдоба же! И не оперируйте словами, имплементировать истинный знаменатель которых вы не способны. Любовь – это, если угодно механизм для выживания нас как вида, а не забава для тестикул. И возникает она не за тем, чтобы вы с горящими в ачьке фальшфейерами обжимались как можно ракообразнее, а для того, чтобы в согласии и мире противостояли энтропии и всякой другой окружающей нас ебической силе, Кинг-Конгу и Годзилле. А вас там, видимо, ничего не окружает, не подстерегает? Тормоза трусы придумали?.. Идиотики, blyat’...»

    Рядом опять появился горемыка душевнобольной, но теперь уже не один, а под чутким руководством начальницы поезда, взявшейся лично разруливать ситуацию. Властная подтянутая мадам средних лет увлекала больного за собой, успокаивая добрыми словами, поправляя шарф и держа за руку воистину по-матерински: крепко, чтоб не вырвался, но осторожно, чтоб не причинить боли. Тот кротко брёл за спасительницей и смущённо-растерянно улыбался, словно стараясь если не вербально, то хотя бы вот так неловко выразить признательность и извиниться за недееспособность, однако взгляд его окончательно расфокусировался. Знаю кое-что о сумасшествии и почти уверен, что в этот момент он видел одну лишь Люсю в небесах с алмазами и терпеливо ожидал, когда ж она снизойдёт и заберёт его домой. Вот и дождался (ничего, что она была в форме РЖД), и теперь в его спутанном сознании известный телеведущий Дибров похабно перепевал Цоя: «Ром и пепси-кола – это всё, что нужно звезде рок-н-ролла!»...

    Передав скорбного в руки родных, начальница обратилась ко мне с извинениями. Вот это сервис!
    – Просим прощения за этот инцидент...
    – Ну что Вы, кто ж мог знать... – ответственную и профессиональную железнодорожницу упрекнуть было попросту не в чем. Сам отрываю задницу от земли родимой раз, ну два раза в год – и то вижу всякое, а уж она по должности стопудово имеет дело с таким балаганом каждый день.
    – Да мы могли бы знать! Нас предупредили, что пассажир с особенностями, но что вот так будет, не рассчитывали! Родные только отвернулись койку застелить, а его уж и след простыл. – она вздохнула так горестно, что аж самому захотелось извиниться перед ней. – Три вагона обежали и только здесь его нашли. Вот бегунок-то! Он не приставал, не говорил чего?
    – Нет, ничего. – заверил я. Наболтал он такого, что я сам чуть не спятил...
    – Хорошо. Вы не переживайте: он безвредный и на моём личном контроле, да и с него глаз не сведут теперь. – заверила она с лёгкой неуверенностью. – Если что, обращайтесь к проводникам, они меня вызовут. Доброй ночи!
    – А... Ага... Доброй...
    Далее: Осенью 2018-го. Часть девятая.
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Часть, типа, восьмая.
[многабукав]
    И откуда только эти сэры и сэруньи взяли мой номер?.. Эта история тянется аж с апоплек... апофи... а-по-ка-лип-ти-чес-кого 2012-го – примерно тогда и начался весь этот наглый перезвон, всегда сопровождающийся невинными вопросами: почему, по-моему, в очередной раз разбился самолёт и все погибли? Несчастные одиннадцать цифр перелетают от канала к каналу, от одной радиостанции к другой будто мячик, пасуемый длинноногими волейболистками над информационным полем, разделённым надвое сеткой вещания. Кто и когда назначил меня, уральское быдло, авиаэкспертом? Ну, пускай, я самолёты вижу не только на картинках в интернете и не только в виде белых шнурочков-ортодром в небе, но всё же этого недостаточно, чтобы знать хоть что-нибудь обо всей этой кухне: об особенностях пилотирования, аэродинамике и обо многих других премудростях науки самолётовождения. Нельзя же человека называть авиатором лишь на основании того, например, что он фоткает самолётики на авиасалонах или является действующим чемпионом в авиасимуляторах! «Он разбился, потому что упал!» – вот предел того, что я могу сказать о любой катастрофе, и даже в этом случае я не гвардии капитан Очевидность, а всего лишь младший сержант Ну Наверное. Почему надо обязательно звонить кому попало, а не ждать релизов и официальных заявлений от ответственных организаций – Росавиации и МАК? Из опасения, что авиационные власти наврут с три короба и утаят всю правду? Тоже мне, blyat’, борцы за достоверность нашлись: сами третьего дня транслировали сюжет о чудодейственных свойствах мумифицированного пениса Наполеона да изволили поблажить на тему того, каким именно образом были зомбированы двойники Гитлера, который проиграл войну из-за нелюбви к бананам... А не задумываются ли представители четвёртой власти, что любые неосторожные бредни, которые они обычно вываливают в свет, могут кого-то напугать или оскорбить? Каждое такое событие абсолютно любому нормальному человеку вонзается ледяной стрелой в мякоть – так они забивают её поглубже и проворачивают, чтобы стало ещё huiльнее, чтоб побольше не забывалось! Стервятничество – вот что это такое. И почему, кстати, никто из крупных медийных игроков даже не озаботился всерьёз Ми-8, «разложенным» примерно в те же дни февраля 2018 года в глухомани близ Томска? Там что, недостаточно было жертв для хайпа? Или дело в том, что вертолёт построили в Казани, а не в Киеве?.. Поговорить о тех, кто нашёл погибель в рыжем саратовском «ослике» фирмы «Ан» – это ж куда как интереснее из-за политического подтекста. Земля им всем пухом...
    – Неспроста Пан, крошечный спутник второй по размеру планеты Солнечной системы, имеет форму пельменя! – заявил «Хрюндик», пока я тупо глядел в строки моей неоконченной пьесы для шизофренического пианино. – Занимаясь лепкой пельменей, мы запаковываем в них силу грозного небесного светила – Сатурна. Именно благодаря заключённой в пельменях сатурнальной мощи жители Гипербореи...
    – Да ebать вас!.. – в сердцах не глядя злобно ткнул я пультом куда-то. Инфракрасный сигнал отразился от стены и заткнул излучатель, страшно мешавший думать. Срать было на эту авиакомпанию и клептомана! Тут других дровишек подкинули...

    «Интеграция ОАК в РосТех... Вот это да! – мой карандаш стал вырисовывать рядки зигзагов и бурунов во всю страницу. – Они там совсем уже?.. Всерьёз, что ли, не представляют себе, чем это обернётся для авиапрома? Да ровно тем же, чем всегда заканчиваются эти оптимизации и ребрендинги-hueндинги... Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предсказать дальнейшее развитие событий: насильственные слияния коллективов, высвобождение имущества, безвозвратная утрата важных документов и спецификаций, окончательное нарушение устоявшихся за десятилетия цепочек конструкторско-производственных коопераций, потеря времени, истончение портфелей заказов из-за утраты доверия и нестабильной финансовой ситуации... И в свете всего вышеперечисленного – массовые увольнения в первую очередь простых работяг, хранивших традиции и школу. В наших бизнес-реалиях 1+1 не равняется не 2, а максимум 0.75. Как объяснить кабинетным «пиджакам» и «шкафам», что этот вандализм не принесёт ожидаемого барыша? Как им втолковать, что из злых вызовов «на ковёр», бумажной волокиты и курсов повышения эффективности никогда не родится ничего стоящего? Blya... Думал, что уже дно, пока снизу не постучались... Вот так вот! Живёшь себе, живёшь, планируешь своё счастливое будущее и даже не догадываешься о том, что тобi давно уже пiзда, пока тебе не позвонят и не расскажут об этом...»

    Там, куда так рвалась душа, увлекая за собою и тело, вдруг стало не продохнуть – даже хуже, чем в родимой перди. Так и стоило ли продолжать?.. И поделиться тревогами было не с кем, но спустя какое-то время машинальной разрисовки листа блокнота грифель фигурно и каллиграфически старательно вывел имя Незамутнённой. Рука потянулась к мобиле – аккуратно, словно боясь обжечься.
    «Ну-у-у, мин херц, опять мне тебя порадовать нечем... Опять. Как же это зае...».
    Заветный контакт быстро высветился на исцарапанном дисплее; палец уже готов был нажать зелёную клавишу, но было уже поздновато для таких откровений. Начатая СМСка также была стёрта и отменена. Один к одному:


    Система отопления загавкала и затряслась особенно сильно, как это обычно бывает перед самой подачей тепла. Разбушевавшиеся давления и напоры с грохотом хлестали по чугунным пустотам, заодно выбивая из сознания осколочки-образы: то вылезала на поверхность и садилась на строчку Несказанная, по которой я истосковался лишь ещё сильнее, то мимолётно проносился испуганный и бесплотный взгляд Софии Алексеевны, то крутился настоящий обсессивно-компульсивный калейдоскоп обгаженных моментов жизни. К бессистемному ноткюрну водосточных труб добавился и гомон из-за стены: крики, визги, стоны, растянутый одурманенный смех и неловкие стуки – словом, все-все признаки актов большой и пылкой, но явно не совсем чистой и нежной любви в плотском её проявлении. Как всегда: пока одни от отчаяния последние волосья из темечка дерут и сон теряют, другие беззаботно бухают и играют то в Монику и слоника в Сеновальном кабинете, то в ковалентную полярную связь... Как же долго и упорно насиловали друг дружку те двое – беспрерывно почти до самого рассвета, да ещё будучи в полнейшем фрамбуазе! Гвозди бы делать из этих людей! Не то чтобы я обзавидовался, но слушать чужие прегрешения не особенно приятно. Хорошо зарекомендовавшая себя методика глушения окружения с помощью наушников и радиопомех дала осечку... Тишина нашлась только на балконе, куда и зайти-то было жутковато из-за головокружительной акрофобии, неведомо как приставшей ко мне ещё в alma mater. Тридцать два метра до земли – шутка ли? Надо было просто ощущать рукой надёжную твердь капитального бетонного парапета и смотреть не отвесно вниз, а только по сторонам. В любом другом районе столицы в такой час легко было бы ослепнуть от обилия рукотворных солнц, но только не в этом: большое административное здание создало ощутимую теневую завесу, а прудик внизу и обширные спортивные комплексы кругом не требовали обильного ночного освещения. Реки машин различались только где-то вдали. Слева и впереди в еле уловимом ореоле засветки двигались и мерцали стробы летаков, роями вившихся над аэропортами. По башням Сити бегала какая-то развесёлая реклама, да и полукилометровая шпага Останкино тоже вся переливалась. Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой... И всем до фени, что там со мной и как там у меня делы. Ну и пожалуйста.

    В вышине над Москвой обнялись Близнецы – Кастор и Поллукс. Телец злобно смотрел налитым кровью Альдебараном на Ориона, грозившего ему большой палицей, припавшего на свой Ригель и выставившего пред собою щит – укрытие от звёздных рогов. Рядом с великаном были его верные Псы, Процион и Сириус, готовые по первому же знаку броситься на выручку. Самые близкие и дорогие мне давно уж улеглись в кроватки и принакрылись этим космическим саваном с дырочками: мои родные, мои друзья... Неизгладимая видела уж десятый сон, ровно дыша и знать не зная ни о каких ЗЕМЛЕКОПАХ или жопном сыре; и над девочкой Соней, которую я никогда больше не видел, уж наверное, не нависали двое кебабов с явным желанием устроить ей Ночь Длинных Носов – я ведь лично позаботился об этом. Несколькими этажами ниже послышался характерный горловой звук (могу охарактеризовать это лишь как "блевожорный рык") и плеск: кто-то славно «струганул»... Видать, не мне одному было не здорово в ту ночь.
    Так, слово за слово, окончательно и бесповоротно ушёл в историю свинтябрь 2018-го. Даже и не горел толком...

***


    Дождь уже вторые сутки пытался смыть столицу с лица земли.
    За окном было ни черта не видать из-за водопада с небес – такого густого ненастья я не наблюдал уже давно. Вся моя суть противилась необходимости покинуть тёплое и сухое пристанище, так что потребовалось неимоверное усилие, чтобы заставить себя сдвинуться с места, отвернуться, взяться за ручку и шагнуть уже за порог. В фойе прямо под ноги с жалобным звоном прикатилась безжалостно опустошённая стеклянная бутылка. Явилась она из тёмного зева широко раскрытой двери соседнего номера, где три дня и три ночи творилось неистовство андерграундного немецкого кинематографа, а теперь не было практически никаких признаков жизни; лишь только в самой глубине этого траходрома серебрилось неясное сияние телеэкрана да раздавался молодецкий храп, свидетельствовавший о полном изнеможении хозяина. Мсьё прелюбодей, видимо, брал от жизни всё, никого и ничего не опасаясь. «Счастливые трусов не надевают и боржоми не пьют... Как же скучно я живу!..» – опять констатировал я, спускаясь с одиннадцатого этажа пешком.
    Пухлые трёхслойные тучи исторгали из себя целое треклятое море, высосанное восходящими потоками откуда-то из Северной Атлантики. Крупные, тяжёлые и частые капли были ну очень холодными, но веяло от них вовсе не свежестью гренландских льдов, а какими-то карасями, болотной тиной, говнарями с приборостроительного факультета и... да, верно: ректальным сырцом... Знаменитые проспекты, брусчатые тротуары и фасады зданий с подветренной стороны были совершенно мокры и зеркально отражали всё иллюминационное торжество типичного московского вечера. Из сточных труб с мощью хороших пожарных лафетных стволов били струи. Всюду бежали бурные потоки, затекавшие вскоре прямо в широкие голодные пасти ливнёвок, прикрытые железными намордниками-решётками. Над троллейбусами на поворотах сверкали и щёлкали электрические разряды. На проезжей части то и дело ухудшалась видимость и пропадало сцепление с асфальтовым покрытием; у меня за спиной буквально метрах в пятидесяти на встречных курсах встретились два автомобильных одиночества... Хорошо хоть, что не сильно: так, только передки посшибали. И даже мне, лёгкому и сухопутному, перемещаться было тяжеловато: без залепляемых дождём очков едва было видно, куда ставить ногу, и несколько раз подошвы предательски скользили по затаившемуся в лужах полированному камню. Привычные к таким особенностям рельефа туземцы на зависть ловко и не глядя перешагивали через эти подлянки. «Вот оно как... – хмыкнул я. – Шик! Гранит, да ещё гладкий как ляжка принцессы. А у нас такой роскоши нет! Даже в центре города только и делаем, что через какахи перепрыгиваем!». Время от времени впереди вырастала очередная мутная стена воды и устремлялась навстречу, и тогда я чертыхался, покрепче сжимая в руке зонт и наклоняя его так, чтобы меня не унесло порывом будто какую-нибудь Попу Мэрринс.
    В забитом до отказа метро все до одного были насуплены, напряжены и щеголяли такими сложными и постными выражениями лиц, будто опрометчиво наблефовались в покере и теперь прятали все-все свои эмоции за отпугивающими масками. Не приведи небо обратиться с какой-нибудь невинной просьбой к одному из таких сердитых граждан – сразу же поймёшь, что лучше бы тебе завалить и отойти минимум на три шага. В миру данный физиогномический феномен называется просто – московские антидоёbывательные щщи (лат. facie Moscuensis terriculum unirrumo). Примерить эту балаклаву легко: ссутультесь, опустите уголки губ, нахмурьтесь презрительно или откровенно злобно, устремите неподвижный взгляд на надпись 'DO NOT LEAN ON DOOR' или на жируху, непонятно как уместившую необъятный курдюк в леопардовые лосины; при появлении улыбающегося или не желающего снимать рюкзак пассажира предельно скрупулёзно просчитывайте в уме пространственную траекторию кулака, летящего тому в морду. Получилось? Поздравляю: вы теперь москвич! Лично мне же не было нужды искусственно напускать на себя говнистый и раздражённый вид: судя по ручной клади, я явно собрался вернуться в родные загаженные пенаты и не делал ничего, чтобы остановиться. Как же мне не веселиться, не грустить от разных бед...
«Родом я из далёкой страны,
Где бредут караваны верблюжьи;
Где тебе отрезают уши,
Коль не взлюбят твоё лицо!»

    Ничего тут не попишешь. Родину ведь не выбирают – ни большую, ни уж тем более малую. Был бы рад остаться ещё хоть на денёк, но всё кругом говорило, что моё время в Москве вышло. «Moskau, Moskau, deine Seele ist so groß»... Даже сама природа расчехлила водомёт и гнала меня прочь как манифестанта, дабы больше никого не смущал там своим (недо)разумением. И что-то подсказывало, что в этот раз не светило ни поцелуйчиков юных красоток-студенток, ни счастливых прогулок под закатом, а лишь только очередная трэшатина. А дома – мусорный локаут, землетрясения и рутений...

    Казанский вокзал с приходом сумерек потерял последние намёки на приличия и снова превратился в отвратный и бесявый вертеп, но деваться было уже некуда. Я с трудом нашёл в зале ожидания наименее заплёванное кресло подальше от толп и поближе к посту полиции, плюхнулся и медленно-аккуратно сгибал и разгибал поясницу, которую, видимо, всё же просквозил – «вдруг как в сказке скрипнул я весь». Народу кругом была полна коробочка! И далеко не все эти хомо были сапиенсы. Чего они только не делали: спали, жрали, курили, бегали как ошпаренные, сидели в позе гордого орла, имитируя дефекацию, пытались говорить с голубями, закидывались насваем... Долго ждать очередного эксцесса не пришлось, конечно же: едва нерасчётная нагрузка сошла с моих тяг и жил, тут же рядышком подсел какой-то синебол. Почему из целой секции пустовавших кресел ему приглянулось сиденье именно со мной, объяснил он сам:
    – Бр-р-р... Сына, ты извини... Пойми, напился я, внатуре... Pizdeц как напился...
    – Ничего... – отмахнулся я. Что ж, не знаю я, что ли, как оно бывает? Прекрасно понимаю механику процесса: чай-кофэ – потанцуем, водка-пыво – у нас труп... Неугомонный алкаш всё же решил, что ни черта не я понял, и разложил по полочкам, как всё было: сначала, значить, горькой бутылёк, следом пеффком шлифанул, но почуял: чё-то мало, чё-то не берёт! Повторил в той же последовательности и наконец-то захмелел трохи. Привёл Аньку НукаВстаньку, шлёпнул по попе, уломал и уложил... Р-р-раз! Два раза! Ударил лишнюю на этом празднике жизни жену, наблевал себе на спину, упал головою в унитаз и вызвал Ктулху, после чего начал отрабатывать бой с тенью. Победил! И тут же обмыл победу...
    – А утром во рту сушь и как кот насрал! – положа руку на сердце признался выпивоха. – И в штанах чего-то не хватало – это ачько выпало и укатилось... Так и не нашёл. Не бухай, сына!.. Хerня это... Отвечаю...
    – Лады...
    – Ты... эта... водку б-б-будешь? – перешёл он к сути и дрожащими руками вытащил «полторашку». Видимо, распитие водки у него – не бухалово, а лишь разминка. – Я один п-п-пить не могу!.. Не хочу. Новая какая-то – давай попробуем? Будешь?
    Я отказался, но последовал этикету и поблагодарил за радушие. Алкаш потупился, шумно выдул в пакет синее облако (тот даже как будто не раздулся, а, наоборот, скукожился), пробормотал что-то про не умеющую правильно отдыхать молодёжь и обиженно отсел, отвинчивая крышку. Новинка пришлась ему по нраву, так что спустя минуту осторожной дегустации сомелье-фунфурье стал «заливаться» как не в себя, занюхивая засаленным рукавом и совершенно не нуждаясь ни в какой в подмоге.

    "Ч"-45 минут...
    Правоверные южане удивительно слаженно упали на коврики, которые расстелили прямо на полу зала, и приступили к Магрибу. Полицейские ощутимо занервничали и перестали трепаться.
    "Ч"-30 минут.
    Откуда-то появилась приземистая морщинистая старуха в древней шерстяной шали, тащившая за собою тележку со скошенными колёсами, оставлявшими на полу грязные противофазные гармоники; судя по выражению лица, отнюдь не Божий Одуванчик – скорее, Сатанинский Молочай! И ей сразу же очень не понравилась женщина, сидевшая в переднем ряду и читавшая книжку. Старуха остановилась перед жертвой, бесстрастно поизучала своими бельмами, беззубо пошамкала и внезапно сдетонировала не хуже фунта «Семтекса», потрясая палкой:
    – Чего пялишься, говноедка?! Пошла в жопу от меня! Щас я тебя!.. Сволочуга!!!
    Старушачьи слюни от мощи скрипучего крика летели во все стороны. Все замерли в ужасе. Женщина подскочила на месте и съёжилась, ожидая удара от двинувшейся в атаку бабки, однако та потянула за собой и тележку, которую было не так-то просто сдвинуть даже верзиле из племени ЗЕМЛЕКОПОВ. Когда тяжёлая ноша наконец поддалась, старушенция уже забыла о вспышке ярости и зашаркала в зал. Олицетворение так называемой благородной старости угрожающе замахивалось клюкой на всех, кто приближался ближе пары метров, бранясь почище иного мичмана. Это огромное заблуждение – полагать, что выживающие из ума и немощные на вид пенсионеры безобидны, очаровательны и уже просто по факту возраста обязаны пользоваться всеобщими симпатиями и уважением. А вот и her! Разнообразная старческая «дурка» придаёт им невероятные силу и решительность, что в совокупности с корвалольным угаром приводит к самым непредсказуемым последствиям: приступам агрессии, постоянным побегам из-под опеки (вплоть до дефенестрации), попыткам убить неузнанных родственников, желанием выкурить марсианский притон из подъезда пожаром, провалам в отдалённое прошлое – «Дедушка был тих и мил: он до сих пор бомбил Берлин!»... Наблюдая такое, порой задумываешься: а надо ли вообще доживать до деменции?..
    "Ч"-15 минут.
    Бабка заорала на пацанят, запускавших оснащённую несущим винтом фигурку миньона на батарейках, и бодро преодолела почти сотню метров, чтобы с ними разобраться... Мы с братом, будучи милейшими в сравнении со сверстниками детьми, росли в атмосфере засилья такой рухляди: иной раз нельзя было выйти погулять без того, чтобы какая-нибудь ополоумевшая от безделья и веществ пердунья не начала на нас агриться, обвиняя во всех бедах, в то время как её собственный внук, подрастающий гопарь, в соседнем дворе снова отбирал у кого-то мобилу или карманные деньги. В общем, трудное у нас было детство.
    "Ч"-7 минут.
    Фейс-контроль был пройден быстро; сумки словно сами собой распихались по полкам, а лямка носимого аварийного запаса двойным узлом намертво обмоталась вокруг запястья. Кругом все обвивали друг дружку, давали напутствия, лизались, спешно прощались. Провожатых было не пересчесть, но моего среди них не было. Штош, время собирать камни и время разбрасывать их, время обнимать и время уклоняться от объятий. Суета суёт...
    «Ч»-1 минута.
    Все посторонние выбросились под ливень и махали в окна. Дверь закрылась и стали на упор замки. Всё.
    «Ч».
    Чему было быть, тому было не миновать! Вагончик тронулся, перрон остался. «Не видеть больше мне ни Чичкина, ни пролетариев, ни краковской... Братцы, живодёры, за что же вы меня?»... И поехали, застучали парадоксы на немазанных колёсах. Железная оленья упряжь, собирая рогами-пантографами киловольты и сотни ампер, умчала меня обратно в уральскую сторону. Вагон, судя по отсутствию запахов, общей чистоте и почти незаметному покачиванию, был новеньким, либо только из ремонта; не успевшие ещё окалиться мощные лампы прекрасно освещали весь салон и всех, кто в нём копошился. Кубрик был заполнен только мной и двумя вчерашними школьниками – курсантами какого-то аграрного ПТУ. Больше никого не предвиделось: из-за относительной дороговизны билетов «фирмач» – 013-й поезд – редко заполнялся более чем на две трети. Ничего интересного и тревожного. Наверное...

***

    Какой-нибудь молоденькой прелестницы в отделении напротив, конечно же, не оказалось к вящему неудовольствию; вместо неё там засел престранного вида человек. Возраст его из-за лихих кавалерийских усов установить было бы трудно. Одет он был в бледно-зелёную шинель из плотного драпа и того же материала широкие штаны, аккуратно заправленные в густо покрытые ваксой яловые сапоги; на голове была промокшая до самого околыша фуражка набекрень. Талию стянул широкий кожаный поясной ремень с петельками для подсумков или патронташа. Рядом на крючке висел небольшой парусиновый вещмешок – реплика, конечно, но похожий на оригинал и весьма практичный даже по современным армейским меркам инвентарь. В общем, всё это было в моде ровно век тому назад и имело хождение в рядах вооружённых формирований времён Первой Мировой и Гражданской. Для полного соответствия облику тогдашнего солдафона недоставало лишь винтовки Мосина со штыком и сапёрной лопатки... Мужчина вытирал шею красиво вышитым парчовым платочком и весело болтал с кем-то через беспроводную гарнитуру. Ещё два кубрика впереди моего были заняты точно такими же гостями из той России, которую мы с вами потеряли. «Туса реконструкторов? – неуверенно начал я перебирать в голове варианты. – Но почему трезвые? И зачем надели реквизит в дорогу? Какой смысл?». Один из разодетых явно играл роль офицера и вид имел, пожалуй, наиболее аутентичный: был невероятно широк в плечах и носил лампасы, а потому и ходил гамбургским франтом, важно надув обросшие седыми бакенбардами щёки, сверкая непонятными наградами на тёмном парадном мундире и громко бряцая об пол звёздочками шпор. Он раздавал притихшим при его появлении «артистам» распоряжения, сильно налегая своим говором на «о» и «г»:
    – Жирнозадов! Хватить... это самое... жрать! До Самары ехать...
    – Я же... – начал было оправдываться невидимый мне из-за стенки Жирнозадов.
    – Хватить, я скОзал! – отрезал «босс» и тут же обратился к другому: – Г'олопупенко!
    – Ой? – отозвался тот, что болтал по телефону.
    – Остаёшься за старшог'о! Я спать пойду. Убери, значть, робота из уха!
    Голопупенко покорно извлёк гарнитуру.
    Будучи сам некоторым образом военным (пусть и отставным), я заинтересовано пригляделся к «боссу». Качавшиеся на старомодном кителе знаки различия, шевроны и награды по весу вполне тянули на кило-полтора, а их суммарный блеск значительно превышал яркость освещения. Разнообразие значков, орденских планок и звёзд с галунами на шитых золотом погонах привело к единственно верному выводу: это был целый генерал-ефрейтор налоговой конной авиации речного спецназа Амбулаторных Войск Таджикистана, награждённый в числе прочего памятными медалями «300 лет Питеру» и «65 лет Калуге», а также почётным званием «Заслуженный военный лётчик Мордовии». За пояс воинского начальника была заткнута не то декоративная плеть, не то обметалка для солдатской обуви. Нагайка?!..
    «Ряженые! – ахнул я. – Полвагона, blyat’, ряженых... А-а-а, держите меня!..»
1557888769143358099

    Батько-атаман накомандовался всласть и ушёл в свой «штабной» вагон, а потешный эскадрон стал готовиться ко сну: вдруг завтра на Родину нападут бездуховные ловцы покемонов со спиннерами в зубах, а они уставшие?! Кто же тогда даст отпор вражине? Сбылось худшее моё опасение: они медленно, но верно стягивали сапожищи, с наслаждением разматывали взопревшие портянки и разминали затёкшие стоптанные пальцы. Пожалуй, это было ещё токсичнее и блевотворнее кисложопных продуктов... Ещё с полчаса они обменивались бородатыми сиськопердельными анекдотами, и их ржачные колебания помогали миазмам распространяться с удвоенной быстротой, словно под большим вентилятором. И уйти в тамбур отдышаться было нельзя, ибо там могла быть привязана кобыла – чья-нибудь невеста... А я с этими зверушками сызмальства не дружу.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть девятая.