/такъ победимъ!/

Стрижи тут пролетали...


    Домой из Барнаула – там в субботу был показ.
[+]
    Одновременно с проходом шестёрки над точкой уже садился солист.



    Классический роспуск с отходом от строя по одному.

    Визуальные заходы – как всегда загляденье.









    Заход ведущего группы гвардии полковника Сергея Осяйкина.



















/безысходность

"Берегись трамвая!"


    Ничего особенного, просто дуговой пробой в раздолбанных рельсах. Что должно произойти, чтобы местные власти уже взялись за ремонт инфраструктуры? По таким путям ни один нанотрамвай курсировать не сможет.
/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть десятая. Эпилог.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...
Осенью 2018-го. Часть девятая и девятый же круг ада.
Часть, типа, десятая.
[многабукав]
    Прошедший рядом ряженый сонно зацепился за угол, оглянулся на меня и пробурчал враждебно:
    – Э, а ты чё не спишь?
    – А Вам какое дело? – огрызнулся я не менее злобно. – Не хочется, вот и не сплю.
    Тот стушевался, вспомнил про свои мокрые дела и поспешил в лабораторию метаболизма. На рукаве у него блеснул шеврон с надписью «Моряку Заполярья»: наверное, это ехали знаменитые мурманские ряженые – ну, те самые, с которыми кубанские и ростовские даже рядом не стояли.
    Давно уже рычали тигры и на все голоса фальшивил амбушюрный оркестр, но эти тромбоны и трубы уж точно не сверкали бы на солнце, так как не были медными... Сдавил фантастический измор: я не валился таким кулём даже после шести часов вбивания полиритмов в мышечную память за ударкой и после стрельб из гранатомёта, но забыться не получалось. Флегматичность, уравновешенность и даже тормознутость всегда служили мне верой и правдой, оберегая от стрессов по пустякам и отсеивая излишние вводные, чтобы те не отвлекали от главного; благодаря этому фаерволу вывести меня из себя могло только нечто экстраординарное и животрепещущее, но вот как раз такое что-то и зачастило! В памяти встал колом весь этот беспрестанный психоделический декамерон: евангелисты, шизотерички, ЗЕМЛЕКОПЫ, потаскуны, дурачьё, гопники, шлюхи пера, алкашня и другие объebосы русского народа. Не без грусти был вынужден признать, что так и самому до психдиспансера недалече... В том же, что очередная срань начнётся при первой же возможности, едва я соскочу с поезда, сомневаться вот вообще не приходилось. Даже невольно ущипнул себя: а что если я давно уже свихнулся? Что если сентябрьским вечером я вовсе не убывал в Москву, а на самом деле подвергся принудительной лоботомии и отныне существовал лишь в темнице из собственных извращённых иллюзий?.. Как-то не получалось уже связать столь резкие знакопеременные перекидки настроения с адекватной ответочкой на трепотню извне. Было во всём этом что-то тревожное, ненормальное, несообразное. Отчасти люди именно от такого ищут спасения кто в чём горазд: ударяются в религию, посещают всяких сайколоджистов, вдыхают дымы душистого самосада, смотрят на мир сквозь стеклянное донышко, идут в армию – в шатком душевном состоянии любые средства хороши (кроме хмурого, конечно). Почему б не попытать счастья с гусями?! Никакой ошибки или опечатки: нужны именно гуси! Недооцениваем мы этих мягких длинношеих пташек: старая легенда гласит, что они в своё время спасли Рим! Раз гусям это удалось с такой громадой, то что им стоило бы спасти, например, такого крохотного меня?.. Наверное, было от чего, раз предчувствие беды крепко прилипло аки кленовый лист к канадскому флагу. Если не знаешь наверняка, откуда ждать напасти, то жди её отовсюду... Отовсюду же она и придёт, скорее всего. Особенно сгущал краски тот факт, что я просто нереальный победитель па жызне, которая из череды белых и чёрных полос превратилась в катание голой жопой по частоколу, кочкам и шпалам. Чисто человек-фейл из «магазина на диване»... Едва ли было возможно в одиночку нивелировать то непрерывное оhueвание от скандальных приключений, в которые я влипал, даже не напрашиваясь, а просто оказываясь в нужное время в правильных местах. Заеbись!.. Почему это blyaдство неведомо долбаёbам вроде Лёши, гли́ста-фроттериста Забрата и его Брата? Почему этим бешеным с жиру завсегда нештяк, а я вечно в аhujе и печали?! Может, надо и мне жить на всю катушку и без заморочек, эмансипировавшись от всех и ото всего? Ну там гадить прямо у ратуши, жарить шашлык на Вечном Огне, харкать на тротуар противными зелёными сгустками, кайфовать с тюремных порядков, портить девок и дерзить всем недовольным, издеваться над беззащитными и воровать, не мучаясь какой-то там, понимаешь, совестью... Нет, не могу я так. Наверное, в этом вся беда: создан и устроен я иначе, чем превалирующая часть окружающего социума (Да, и с ЧСВ у меня тоже полный порядок, как нетрудно заметить – прим. ред.). Я на свет появился не в ночь на 31 июня из инкубаторской пробирки, в которую плеснули «Жигуля», на пыльной дороге не валялся и был взращён не сявками на улице, а честными и порядочными людьми – вымирающий нынче вид... Не позволяю себе, как бы ни хотелось, ссать в подъездах (как это делает гадкий вредитель Обама), не жмякаю филейные дамские части без согласия их владелиц, всё никак не заставлю себя оскорбить или ограбить кого-нибудь и с трудом представляю, как можно просто со скуки повесить кошку, наступить на выпавшего из гнезда птенчика или хладнокровно оторвать голову жучку, уставшему куда-то лететь и присевшему отдохнуть на моём случайно подвернувшемся по пути плече. Я очень остро переживаю свои ошибки и косяки, и в особенности те, что повлекли за собою чьи-то страдания; терпеть не могу доставлять неудобства, завидую всегда молча и готов руки на себя наложить, когда что-то встаёт между данным мной словом и его практической реализацией. Так какого же исполинского макромегауберhujа меня, такого примерного и ригористично-пуританского, не взяли ни в космонавты, ни в пионеры? Я, конечно, не пример для подражания, но не самый же я плохой, в конце-то концов! Почему ничего не проходит без эксцессов? Кому или чему я обязан этой остоpizdеневшей и оebуневшей уже баснословной ноэлью?! Когда ей край наступит? Что надо сделать, чтобы сраная Абсолютная Идея отлезла от меня и взялась уже наконец за опустившихся pidorасов, чтобы те изменились к лучшему и не бесили? Почему эти советы а-ля «сначала начни с себя» не запихиваются в анусы советчиков?! Я давно уже всё закончил – неher мне начинать что-то. Чего я такого натворил в этой жизни, кому хвост отдавил? За что вся эта hujня?! Тот Бонавентура пообещал замолвить словечко у небожителей, но, походу, куда-то не туда помолился: может, Zaлупустре вместо Зарастустры. Всё наладится, сказал... Ну, pizdeц, спасибо, ohuet', как всё наладилось – прямо тут же, не отходя от кассы!
    Вал негативщины и пессимизма усугубил по-настоящему волчий голод, игнорировать который уже было невмочь – я не помнил, когда в последний раз жрал. И хрен бы с ним, с чревоугодием!.. Но ещё хотелось вот прямо в ту же минуту, в ту же секунду снова крепко-крепко прижать к себе незапятнанную, пощупать ейные пёрышки, прочирикать что-нибудь смешное и пообещать, что раз я в жопе, то с ней уж точно всё будет хорошо, и не ослаблять объятий, даже если б она залепила мне размашистую пощёчину – чтоб не зазнавался. И вот это мероприятие, в отличие от жратвы, организовать в тот конкретный миг было, мягко говоря, непросто: не изобрели пока такую элементарную вещь, как телепортация. Единственным, что мог мне предложить технологический бум последних десятилетий, была только фотография на экране планшета – детально и ловко выделанная, в большом разрешении, но всего лишь растровая картинка. Штош, выбирать было не из чего...

    И вот вырвиглазной, негритянски тёмной осенней ночью, прогрызая себе прожектором дорогу сквозь разбойничью страну рязанских морд и мордовских орд, куда-то на восток катилась длинная связка сцепленных вагонов, а в одном из них, сплошь забитом клоунами и невоспитанными детьми, ютился преждевременно облысевший от своей невероятно удачно складывавшейся жизни чувак по прозвищу Соловей. Разбитое колено заныло, ложка в стакане застряла от стоячей концентрации чая, а я в очередной раз пытался понять, почему мне был так безумно дорог человечек, изображением которого опять был озадачен десятидюймовый дисплей. Именно тот человечек обладал особенным даром успокоить меня, вернуть душевную ясность одним лишь своим присутствием, даже заочным. Никакие седатики, гуси и аутотренинговая дыхота никогда не подействовали бы так отрезвляюще. Ах, как же я был этому чилавечку благодарен! Вот и сколько проживу – столько ещё буду благодарен. А чем дольше эта зардевшаяся тонконосая моська была на виду, тем понятнее становилось, что имелся минимум один достаточный повод поменьше грустить. Легко ворвалось в разум и новое знание о том, что впредь мне предстояло лавировать и галсировать ещё злее, ещё яростнее и быстрее, не жалея сил и средств, чтобы не стыдиться смотреть в эти глазища. Ессна, и тут полнейшая профанация с точки зрения моих обожаемых доброжелателей... Редкостно некачественно отношусь я к этой женщине; да и разве может быть иначе, если, подобно мне, не знать ничего о взаимоотношениях людей в условиях ярко выраженного полового диморфизма? Если по-хорошему, то её ведь надо накачивать пивом до потери родословной при каждой встрече, лапать прилюдно, грязно обзывать и всячески насильственно склонять ко всякому такому, вообще не парясь за её честь и мнение – в общем, всё ровно так, как это делают нормальные и прогрессивные мущины. Все-все ненагляднины фотокарточки тоже не худо бы лайкать да заваливать сообщениями, подарками и цветами, чтобы не подумала, что я к ней остыл... Но я-то, раз дурило, предпочитаю не лезть к ней под шкуру, уважать её личное пространство, обращаться с нею исключительно с уважением и лилейностью, да и вообще обожать – тихо-о-онечко так, без фанатизма, не отсвечивая, но зато искренне и всей душой. Апофения всячески намекает, что неоценимая – подарок хитрющей судьбы, подбросившей мне неприметный камешек, чтобы посмотреть, распознаю ли я в нём редчайшее сокровище и насколько мудро им распоряжусь... Дьявольщина какая чуть что прихватывает – при первой же возможности мчусь к неангажированной. Ясное небо сменяется тучами и ливнем – сам вымокну до нитки, захвораю и издохну, но всеми правдами и неправдами пихну ей зонт или свою куртку; когда нестерпимо жварит своей фотосферой злое солнце, только рад стать ходячим тентом и не дать обгореть; когда ей грозит даже малейшая опасность, страшно нервничаю, паникую и жажду упрятать от всяких ЗЕМПЛЕКОПОВ в несгораемый бронированный шкаф, забросав с головы до ног кевларовыми жилетами, асбестовыми труса́ми и изолирующими противогазами. Чего бухтеть – да для неё даже завесу красного смещения смастерю, чтобы уберечь от смертельной гамма-вспышки из космических далей! Есть только одно, от чего я не смог бы её оградить: это тянущийся за мной шлейф погромов от бури моего извечного pizdeца. Никогда не швыряюсь в сторону неделимой банальностями, которые иногда настолько тупы, что даже вредны для душевного здоровья, но крепчайшее неравнодушие всё равно угадывается в словах и действиях. Когда она где-то рядом, я становлюсь уязвимее, а это хоть и миленько, но ещё и неприятно в какой-то мере, пусть и считается простительной слабостью. Очки мои будто покрываются паутиной трещин, сдерживая волну обалдевания, и требуется титаническое усилие над собой, чтобы прижать по швам отсоединяющиеся от головы пакли, удержаться в рациональном контексте и продолжать изображать то замозацикленный бесстрастный сухарик, то этакого бесшабашного балагура с претензией на интеллигентность... Возможно ли, что я и сам по себе такой? А пёс знает... Временами аж поджилки дрожат: не знаю, что будет, если хоть на минуту залюбуюсь и зависну, а меня за этим делом застукают и вполне резонно спросят, чойто моя морда так вытянулась?! Изловчился делать эту самую морду шлакоблоком, да подёрнутый поволокой взгляд на раз-два скомпрометирует меня со всеми потрохами, и под личиной сурового тёртого калача, повидавшего уже некоторое дерьмо, проглянет робкий школяр, нечаянно поспоривший на выпускном с задирами, что либо пригласит королеву бала на танец под вальс Хачатуряна, либо лизнёт препарированную лягушку в присутствии авторитетных свидетелей и нотариуса. Не жалко ни себя, ни потрохов – да всё б ей отдал, потому что она не подведёт, но... нечего мне ей дать. Себя-то прокормить удаётся с трудом. Ниhera у меня нет, окромя меня самого – так себе приобретение: латыш и то богаче, хоть на нём и уехали срать волки. Иные скажут, что это ишачество неразумное и что на самом деле всё прекрасно: рай не в деньгах, но в шалаше; спектр столь мощных эмоций однозначно доказывает существование высших сил, а консервативно-антикварный стиль коммуникации с невероятной показывает меня лишь в наилучшем свете, и то, и сё, и пятое, десятое, му, хрю, так что нинада напрягацца, а нада радоваца, подставляя то одну щеку, то другую... Ой, идите в пень трухлявый! Страхи, сопровождающие чувствование чувств, резко демотивируют и на корню срубают любую даже гипотетическую сакральность этой выборки. И несть им числа... Страх не удержать внутри накопленное возвышенное и трепетное, оставив вместо этого каверну и некое поле нулевой напряжённости, да ещё схлопотать билет на экскурсию в челюстно-лицевую хирургию. Страх разочаровать и деморализовать ту девочку, которой она навсегда останется для меня (и всё равно, что мы ровесники). Страх накликать на неё беду, навлечь неприятности, иногда случающиеся со мной буквально на ровном месте. Страх рассориться и однажды понять, что она вычеркнула меня отовсюду и даже не вспоминает обо мне, провожая глазами самолёт в небе. Страх того, что с кем-то из нас двоих произойдёт нечто ужасное, непоправимое, и в случае чего я просто не успею сказать ей самого главного, поблагодарить за всё и попросить прощения. И, казалось бы, ну уж тут-то что может быть проще?! Тварь ты, в конце концов, дрожащая или идентичный натуральному?! Ну назначь ты время и место, приди да и вывали ей за рюмкой чаю всё, что тебя гложет, а потом обними, а потом обман... э-э-э... поцелуй в вожделенный височек и промурлыкай на ушко что-нибудь нежное,– по-своему, как умеешь интимно мурлыкать только ты один – и твоя проблема решена! Просто стой и жди ответного гудка! Легко сказать... Но я на свете живу довольно-таки давно и чутчайше ощущаю натяжение этих незримых струн: они рвутся не только там, где тонко, но ещё и там, где потный заблёванный обрыган из племени панков пытается исполнить произведение для классической гитары, высекая мелодию привычным грубым рубиловом сплеча, а не деликатными щипками меццо-пиано, после чего разбивает инструмент об пол, блюёт на усилок, вызывая замыкание и пожар, и демонстрирует с горящей сцены одно довольно уродливое полнолуние, разделённое пополам темной волосатой линией с большим грязным кратером в центре. И интуиция говорит голосом Эскобара, что любой шаг в сторону от зубов этой многоликой страшилы Сциллы лишь приблизит меня к ненасытному щячлу Харибды: либо обрушится к herам собачьим хрупкое и невесомое волшебство невысказанности и интриги, либо первородная вселенская энтропийная подлость подстроит всё так, что счастье будет хоть и большим, но всё же очень недолгим с обязательным печальным и гадким финалом в стиле сказок Андерсена. Вот такой вот, м-ммать его, цугцванг. Напрягает и то, что я уже расшиб себе лоб, – весь такой рациональный, многомудрый и правильный до засранства лоб – силясь понять генезис и природу этого явления, просчитать и как-то систематизировать, дабы разобраться, а как же его забороть? Но никаких заметных успехов на этом поприще не достиг, ибо за годы и годы чувствования всяких трепетных чувств внутре всё перемешалось, спрессовалось и сплавилось в однородную вязкую массу, в которой уже не разобраться ни в жрать. Так и не нашлось никакого объяснения этому странному явлению, хотя, наверное, оного объяснения или толкования здесь и не требуется, ибо это что-то такое... Само собой разумеющееся, аксиоматически бездоказательное, имманентное, присущее всему сущему. Может, это просто именно то, что обзывают опопсевшими словами всякие мамкины циники. Наверное, herово это – быть мной: постоянно вляпываться во что-то, едва сводить концы с концами, копать там, где это вовсе не нужно, и пугаться обычного человеческого счастья, не ожидая от него ничего, кроме привычного подвоха. Это уже нездоровая какая-то фигня... Или очень здоровая, взрослая и взвешенная? В общем, не делайте как я, пацаны. И как дебил Лёша тоже не делайте. Отыщите свой нормальный и умеренно тернистый путь к равновесию и идиллии. Следопыты хренoвы...

    И пока я заглядывался, огромный сверкающий город с каждою минутой упорно прятался всё дальше и глубже за бок планеты, но за дерготню Жана-Клода Стоп-Крана полагалось неслабое наказание рублём. Расстояние в который уже раз оторвало, отсекло и вышвырнуло меня куда подальше от пласта проведённого в Москве времени, от истраченной там энергии и оставленных сил, от результатов беготни, ото всех главных и второстепенных причин этакой «командировки». Там осталась горстка дорогих мне людей, что так не похожи на тех «зажравшихся и заebавших всю страну жадных ohuевших москвичей», которых любят поносить мои земляки-провинциалы. Не оставляю надежды, что кто-нибудь из этих столичных жителей однажды навестит меня в моей естественной среде обитания, пока я там не издох от удушья и унижения, но в любом случае предостерегаю их от подобной авантюры... Увёз я, как всегда, чуть меньше себя самого, чем привозил: там, в столице, уже давно и навсегда поселилась и частичка меня, и лишь спустя несколько лет я это таки удосужился осознать. И я всегда знал, что обязательно вернусь туда – любым способом, под каким угодно предлогом, не считаясь ни с затратами, ни с противлением окружающих, ни с опасностью угодить хоть в полностью заполненный вооружёнными психопатами вагон. Не просто верил в это пополам с надеждой, а знал твёрдо.
    Круг замкнулся.

    Челябинск – Москва – Челябинск
    2018
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть девятая и девятый же круг ада.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...
Часть, типа, девятая.
[многабукав]
    Курсанты-колхозники же подключили портативную аудиосистему и восторженно вкушали ушами Топ-10 отечественных песен 2018 года. Пытки в Гуантанамо по сравнению с ЭТИМ – просто «Чунга-Чанга» в ясельках... Настоящий саундтрек к умопомрачению. Нынешние музыкальные чарты нужно приравнять к оружию массового поражения, а публичное их прослушивание должно быть осуждено мировым сообществом и запрещено конвенциями. В общем, сначала хрипатый ихтиандр славил Медузу́, а после него Артур Пирожков посетовал на то, что вконец запутался. Продолжали марафон ещё какие-то невнятные хиты вполне себе отечественных артистов ртом, но почему-то спетые с режущим слух таджикским акцентом: либо у них дикция хреновастенькая, либо певческие навыки настолько ничтожны, что вокализ приходится «натягивать» на ноты автотюном. Неужели за такие деньжищи, сшибаемые с миллионной неокрепшей аудитории, продюсерам слабо найти хоть кого-нибудь, кому медведь никуда не наступал?.. Венчал шорт-лист пространный шлягер, лирический герой которого хотел кого-то «на триста шысят», что бы это ни значило. Вертел, что ли, свою лучшую половинку на все 360⁰?..
    – Я тебе отвечаю, это классикой станет! – заявил один аудиогурман.
    – Да sooqa!.. Где этот Литтл Биг?.. – пробормотал другой и добавил развязно: – Да, ebat', братан, точняк!
    Конечно, судить об интеллекте и личностных качествах людей по их любимой музыке – это запрещённый приём. Ведь, наверное, в своё время благодарные слушатели отвешивали подобные же сомнительные реверансы и в сторону симфоний Моцарта, Бетховена, Вагнера, Грига и других мэтров, чей вклад в мировую культуру трудно переоценить и по сей день. Но всё же те двое мальчиков были невероятно тупы! «Пробка – подарок из Африки!»... Нынешняя молодёжная эстрада – точно такой же продукт своей эпохи, которую никак не назовёшь ни возрождением, ни просвещением. Разница лишь в том, что былые мэтры творили, а нынешние – срут. Их высеры – бесполезный отход брожения умов, однодневное дерьмище в яркой обёртке, для клепания которого не требуется никаких затрат, кроме денежных – не умственных и даже не душевных. Настоящая музыка – это, наряду с математикой, универсальный язык человечества; классикой музыки считается только то, что прошло проверку временем: многослойные, комплексированные и сконструированные по канонам сюиты или простые, но доверху наполненные смыслом и понятные решительно всем и каждому композиции, набитые чувством и душой, сдобренные исполнительским мастерством и кропотливым трудом. А то, что слушают нынче мальчики и девочки всех возрастов – суть слепленное на коленке за пару дней говно, сочинённое сидя на толчке и булькая. Оно забудется практически сразу и станет не классикой, а просто старым и высохшим говном, о котором даже и вспоминать потом будет нечего.

    Тут к одному из мальчиков присоединилась гарна дивчина при таких достоинствах, при такой красе! Лунообразное лицо, тахикардия и одышка, пергидрольные волосы, выщипанные брови, губищи-чебуреки и костюм «Abibas» размера XXL. Весу в ней было, пожалуй, как во мне, но вот только я был взрослый, коренастый, сильный и довольно высокий мужик, а ей было от силы пятнадцать при росте метр с кепочкой. Что и в каких количествах надо жрать, чтоб даже при стремительном подростковом обмене веществ превратиться в такое?! И не надо всё спихивать на генетику и сбои в эндокринке! Резкие чёрные поросячьи глазки, премерзкий смех с подхрюкиванием и неумелое использование обсценной лексики довершали асоциальный образ. Да простят меня, hueмразь этакую, радфемки-бодипозитивщицы, но будь они в этом поезде, то тоже тьолочку возненавидели бы... Юная леди первым делом напрыгнула всей массою на меломана (аж раздался треск его суставов), посмотревшего на неё преданно и влажно, и начала высасывать из него душу через рот, неприлично громко чмокая. Любовь, ребятки, зла... Ой, как же зла! Под лившиеся из бумбокса семплы копуляции горилл и собачьего лая это было особенно отвратительно и напоминало пародию на передачу о брачных ритуалах братьев наших меньших. Второй парнишка тут же прикинулся спящим шлангом, хотя вот только что весело и стёбно воспевал оды трубадурам XXI века. Задохнувшись, ширококостная мегера отлипла от побледневшей жертвы, шумно вдохнула, достала айфон и начала записывать видео.
    – Лёш, а ты меня любишь? – наигранно выпучила она глаза в камеру.
    – Дитынах... Пзда, мля... У меня уже стоит давно, ёпт... – выдал придушенным козлетоном дурачок Лёша. Это, должно быть, нынче означает искреннее признание в светлом и чистом чувстве... Выдав вот такое, мальчик утонул обескровленным лицом в огромной, будто раздутой флюсом щеке его «чики», да ещё подвигал тазом, пытаясь изобразить фрикции. От горшка два вершка, а туда же ещё – в большого фертильного дяденьку играть. Молоко выпил, а соску на huj натянул, называется... Тьфу. Родине нужны были герои, а получилось как всегда: уж на наше-то поколение надежды нет, а на этих – и подавно.
    – Сегодня целый месяц, как мы встречаемся, заиньки мои! Уи-и-и! – возопила лярва. Мимимишность, blyat', зашкалила все разумные пределы! Несколько секунд отборного хоррора улетели в интернет на зависть подружкам инстаграмщицы, а сама она отбросила более не нужного мальчика как надоевшую игрушку и наполнила кубрик новым хитом – ещё более неказистым, чем весь остальной репертуар того вечера:
"Нашь мир жистокий...
Ф нём не капле душы...
Визде пароки...
Но а ты ни сдовайсо...
Дышы...»

    Типа влюблённые чада без слов уткнулись в смартфоны. «Чувства» у них включились ещё ровно раз, когда они слились в очередном обоюдном зажоре ради нового фотоотчёта. Гадливость от увиденного, похоже, яснее ясного обозначилась на мне, но было уже наплевать – не можно было больше скрывать, как же они зaebали. Я подхватил НЗ с зарядником и пошёл куда подальше, а осмелевший Лёша (Лёха, Лексей, Алехан) вполголоса выдал вдогонку краткую мне характеристику в том, что очкарикам, вообще-то, не дано разбираться в высоких любовных материях так же хорошо, как этим пацану и пацанессе: «Ботан ebаный... Завидует, sooqa, нашей красоте. А нам наплевать! Ага? Будем делать что хотим! Пошёл он наhuj...». Экий мамкин отрицатель моральных устоев и хулюган! Быть нигилистом, высмеивать слепое следование устоявшимся в обществе нормам – это одно, но совсем другое – быть ujebаном-делинквентом и строить из себя «не такого как все» плохиша, не имея при этом ни ума, ни житейского опыта. У меня имелся уже опыт выволочки проблемной молодёжи, и ничего не стоило настроиться на сержантский голос и с высоты 183 сантиметров прогреметь кутёнку о том, кто под землёю редиску красит – уж в этом-то и во многом другом я куда искушённее любого подростка. Разнести в очередной, так сказать, раз мой стереотипный образ интеллигентного сноба... Но за разъяснительную работу мне не платят, да и воспитание детей – прямая обязанность их родителей или опекунов. «Ну какие его годы, мля? – подумалось даже. – Подрастёт! Не отхватил ещё за базар ни разу, но всенепременнейше отхватит, если покритикует кого-нибудь менее сдержанного! Вот узнает тогда, как битьё определяет сознание...»

    – ...я внятно излагаю? – услышал я слева, как только волна педагогического негодования чуть схлынула. Голос был на грани разборчивости, но всё же фонетически богат для обычного разговора – надо было быть чертовски уверенным в чём-то, чтобы так ярко декламировать. Говорившим оказался тощий тип в свитере и шортах, а вокруг шеи его был повязан полосатый красно-жёлтый шарф. Лица его было толком не видать в полутьме проёма, за которым он стоял, но всё же был различим некий изъян с прикусом, заставлявший шепелявить. Оказалось, гражданин уже битых пять минут что-то увлечённо втирал мне, стоя в тени, но я впал в неправедный транс и ничего не воспринимал на слух.
    Не дождавшись ответа, гражданин заговорил вновь. Лучше бы, blyat’, он этого не делал...
    – Вы пойдёте в партизанский отряд? – осведомился он. Pizdos! Тушите свет, сливайте воду... Всего одной фразой сей персонаж переплюнул по градусу ebанцы вообще всех поехавших, с которыми я когда-либо имел сомнительную честь общаться.
    – З-зачем? – осторожно уточнил я, ажно начав заикаться. Знал бы, какое цунами вызвал на себя неосторожным вопросом – просто тихонько нарисовал бы съebатора! Но я не знал. Не ведал, что выдернул чеку и откинул предохранительную скобу!
    – Я Вам дам времени... – гражданин умолк на мгновение и оценил по моему внешнему виду навыки партизана. – В общем, шестьдесят минут. Вы подорвёте вражеский бронепоезд с Колчаком!
    «Всё. Когда я на почте служил ямщиком, ко мне постучался мой невропатолог... – пропели мысли. – Ёbаный рот этого паровоза!»
    Ненавистник верховного правителя начал трястись от переполнявшей его злобы и напора рвавшихся наружу слов. Несколько раз он оборачивался и указующим перстом гневно тыкал в сторону мирно спавших циркачей: видимо, принял тех за белогвардейцев, и в неуравновешенном сознании сложился паззл.
    – Вы ж любите по телевизору смотреть, какой он весь из себя красивый. А ведь эта сволочь перепорола всю Россию! – он даже притопнул негодующе ногой в шлёпанце. – Причём, женщин! Заметьте: женщин! Он висельник!!!
    Каждое слово лишь сильнее выбивало болезного из спокойствия, если таковое состояние вообще для него было характерно хоть иногда. Он почти что заорал в голос, обличая преступления одиозного адмирала. Может статься, что особенно его раздразнил Константин Хабенский, сыгравший в одноимённом кинчике. Я было попытался приложить палец к губам в просьбе говорить потише, но вскоре понял всю бесполезность какой-либо коммуникации с больным. Рация у него давно сломалась и не функционировала.
    – ...снимали с неё рубашку и ложили ей мины прямо в корсет. Не мужиков, а женщин! – продолжал тот. – Причём, всех! Не взирая на возраст, пол, социальное происхождение. Демократия, так сказать, во всей красе. Одним словом... Ну, плохое слово произносить не буду, но Вы меня прекрасно поняли, какое оно?
    Слов сих на уме было столько, да таких редкостных, что даже одесский портовый грузчик позавидовал бы моим «обезьяньей шишке зѣло раздутой», «мохнатыя норы обмокнутой плеши» и «потной мошонке трижды пропizdrюченной», но адресованы они были не недужному, а ситуации в целом. Вот же еbучий случай!
    Исчерпав наконец Колчака, поехавший заговорил отрывисто о другом – не менее травмирующем:
    – Так что вот я как-то раз лично сам в армии служил. С чеченцем, и непростым! Их трое, а я один. С холодным. Но как-то выжил!
    Пришлось проглотить подступивший к горлу ком. Определённо не имею права считать себя счастливчиком, если мне и такое было понятно и знакомо: численное превосходство, заточки... Но всё же счастливый случай уберёг меня, а то не видать бы мне больше Неброской, не радоваться полёту мысли, не писать этих строк. И никто ничего бы не узнал! Сказали бы, что несчастный случай или суецыд – и всё, взятки гладки.
    – Причём командовал я, а не они! Из нас четверых! Это тоже немаловажно! – величаво подчеркнул рассказчик. Возможно, именно крепкая мужская дружба с абреками оставила глубокую рану и стала в итоге одной из причин помешательства – вполне правдоподобный сценарий. – Себя поставь-ка! Я поставил. Для командира солдаты как дети, как брат и сестра. А Ваш... У Вас есть сын или дочка?..
    Это уже попахивало рассказом о казарменной ролевухе с элементами дедовщины, землячества и ролевого же инцеста: «Гога, Муса, я – счастливая кирзовая семья...».
    – Они... В общем, в наряд их поставил. Нет, не поставил!.. – он потерял нить разговора, перешёл на шёпот и вышел-таки на свет. En face субъект был визуальным воплощением своих беспорядочных нервных токов: левый глаз смотрел ровно вперёд, а правый уставился куда-то вкось и вбок, странно при этом подёргиваясь – что называется, «один глаз на вас, другой на гирополукомпас». Седые брови подпрыгивали и опадали, морща и разглаживая лоб. Рот субъекта напоминал литеру ν и то выпячивал губы, то втягивал внутрь, коверкая произношение. Мизинец правой руки был отогнут в сторону и выделывал какие-то замысловатые коленца, словно щуп аномальных зон в руках тех астралопитеков из телека. Сферический в вакууме случай меряченья, разве что дело было не в Заполярье... Тщедушный гражданин страдал не излишней экспрессивностью в разговоре – он был совершенно, абсолютно, наглухо безумен. Старый добрый психоз. Человеку бедному мозг больной свело – где ты, белая карета?! Полоумный проковылял мимо, мотая бедовой шелудивой головой, добрёл до титана и там остановился, зашептав громче и сердито участив дыхание. В воздухе отчётливо запахло блевотиной и витаминками, так что предположение о пропущенном им приёме препаратов было отринуто. Наверное, как раз то и было его упокоенное состояние, но уж очень сильно он трясся и глядел в одну... ну, ладно, в две точки: куда-то на электрощиток и в потолок. И ещё повисло ощущение опасности – такой, что у меня аж волосы на жопе зашевелились: ведь рядом стояла настоящая мина со взведённым контактным взрывателем, и ба-бах спровоцировала бы даже створка щитка, бугристый слой краски на которой мог вызвать у больного некие пугающие видения вроде провала во фрактальный каньон. Такой силы мандраж я испытывал до того лишь однажды, когда мы со взводным по-сапёрски осторожно и предупредительно обезвреживали раздутую в мяч пластиковую бутылку разливного пива, забытую в комбатовском сейфе возле радиатора отопления на целых полтора месяца. Прямо чувствовалось, что стоит издать лишь шорох или вздохнуть громче обычного, и тяжёлое облако сумасшествия, окутавшее воспалённый мозг этого пассажира, отзовётся мошным взрывом психотического эпизода... И больной вылетит из вагона аки ядро из пушки, спрыгнет на пути и пойдёт вдоль них, показывая окровавленные фигушки воробушкам, промокая в собственных слюнях и роняя кал. Какого чёрта он шлялся по вагонам сам по себе?! Что за pidorасина на него забила?.. Психические пациенты нуждаются в неустанном наблюдении, сопровождении и контроле вплоть до принудительной механической фиксации, но что-то не было рядом видно никого, кто хотя бы поддерживал его под руку. Ответственное лицо, как всегда, либо утонуло в подушке с пары чекушек, либо словило расслабончик, решив, что с бронепоезда подшефному всё равно некуда деться, а медикаменты не позволят ему выйти из амплуа безобидного брехливого юродивого. Ну, пускай: может и так! Да вот только палочка-то о двух концах: окружающие зачастую ведут себя не менее ebануто, даже не имея при этом никаких диагнозов. Засмеять неполноценного и слабоумного, ударить его и поиздеваться иным способом – завсегда проще, чем проявить к нему терпение и заботу... А ведь он, если вдуматься, был единственным, кто во всей этой длинной кулстори действительно нуждался в участии и поддержке.
    Удостоверившись, что скорбный привлёк внимание проводницы и не собирался бежать к выходу, я счёл за лучшее ретироваться, пока беднягу не проглючило и не порвало... И чтобы мне за него (и от него) не влетело.
    Pizdets какой-то. Ужоснах!
***

    Мамзель Фрикасе тем временем уже покинула своего, кхем, суженого. Почивать изволила.
    – Ржавый!... – обратился тот к компаньону. – Э, Ржавый, blyat'! Спишь, что ли? Э, брата-а-ан!
    Ржавый (наверное, то была фамилия, так как погоняло это ему не подходило) перестал притворяться:
    – Она ушла?
    – Ага... Слушай, чё: кажись, она не любит меня ниhujа.
    – А чё, huli, чё почём? – удивился Ржачный. Смысл этой абракадабры, судя по всему, напрямую зависел от интонации, потому что дословного значения сия копролалия не имела совершенно никакого.
    – Ну huj знает, братан. Она soochka! – поведал Лёша и всхлипнул. Ответ был блестяще категоричен и инкапсулировал если не всё, то очень многое. – Я её привёл к себе, ну, типа, давай, а она такая: «Сначала докажи, что любишь!»... Сидели, наhuj, до вечера. Я все фотки ей пролайкал, а она следила...
    – Ага, и чё?
    – Ничё. Мама пришла... А я так считаю: любить – это вот когда не надо никого на самом деле любить! Это тебя должны любить! А ты можешь EbАЦА с другими! У тебя может быть даже РЕБЁНОК от другой, это поhuj (Дословная цитата с сохранением экспрессии, записанная сразу после произнесения. Pizdos, они ещё и размножаются! – прим. ред.), а тебя всё равно будут любить, внатуре!
    – Чё, blyat’? – не поверил такой галиматье Ржаной и опрокинул свежий пивас. Рыгань обильно растеклась по полу, но свинтус только поржал и отставил тапки, чтоб на них не накапало. – А вот у меня одна была...
    Вьюноши принялись перебирать быдлонимф, в компании с которыми их совести покрылись прыщами, и было из их рассказов ясно одно: всё это – от первого и до последнего слова pizdёж, основанный на впечатлениях от стыренной бати или у старшего брата колоды эротических карт. Ну или случилось чудо вне эмпирики: грудастые, крепкозадые и раскрепощённые секс-бомбы наивысшей пробы вдруг охладели к жирным взяточникам и променяли их на рахитичных сорванцов, которым до сих пор удавалось раздобыть алкоголь только хитростью. А раз Лёха успешный половой гигант, то чего ж переживал за нестрастухи с корпулентной стрёмной однокуриц... пардон, однокурсницей? Есть такой баг в программе у этих недоальфачей: когда после бесчисленных дворовых кикимор, согласных одноразово отдаться за банку бодяги, какая-то одна упирается и не «даёт», требуя ещё и подвигов, весь мир тупенького членоносца переворачивается с ног на голову, а недотрога тут же становится идолом, причиной для фрустраций и притчей во языцех.
    «Ну, в общем, ясно... – привычно начал я феласофский бугурт. – Театр, blyat’, Драмы имени Комедии, которому лучше было не только начаться с вешалки, но ею же и окончиться. Орлята в таком возрасте вовсю учатся летать! А дебилятам лишь бухнуть и поebat'ся заверни. Фотки он ей все, blyat’, перелайкал... На какие жертвы нынче идут пацаны во имя, кхе-кхе, любви! Это поступок, bespezdы... Пойди вон к ряженым медальку выпроси – заслужил Орден Сутулого I степени. Впрочем, если б ты её конфетами задаривал и серенады выкашливал, как миннезингер, было б хуже (Платоническая любовь – это когда фотки лайкаешь ты, а трахает Платон! – прим. ред.). Эти ваши «любови» показушные – один сплошной огромный «ржачь». Вы так мерзко фырчите и елозите, стараясь незаметно для посторонних вызвать приятный зуд в едва отросших для этого местах. Кролики-мудоголики! Блевать с вас хочется – Ebанько, подай ведро! Вы не позорьтесь – гештальты-то свои закройте смолоду, не то застудите, пока до вас дойдёт, что об этот мир не согреешься одним лишь трением. Стыдоба же! И не оперируйте словами, имплементировать истинный знаменатель которых вы не способны. Любовь – это, если угодно механизм для выживания нас как вида, а не забава для тестикул. И возникает она не за тем, чтобы вы с горящими в ачьке фальшфейерами обжимались как можно ракообразнее, а для того, чтобы в согласии и мире противостояли энтропии и всякой другой окружающей нас ебической силе, Кинг-Конгу и Годзилле. А вас там, видимо, ничего не окружает, не подстерегает? Тормоза трусы придумали?.. Идиотики, blyat’...»

    Рядом опять появился горемыка душевнобольной, но теперь уже не один, а под чутким руководством начальницы поезда, взявшейся лично разруливать ситуацию. Властная подтянутая мадам средних лет увлекала больного за собой, успокаивая добрыми словами, поправляя шарф и держа за руку воистину по-матерински: крепко, чтоб не вырвался, но осторожно, чтоб не причинить боли. Тот кротко брёл за спасительницей и смущённо-растерянно улыбался, словно стараясь если не вербально, то хотя бы вот так неловко выразить признательность и извиниться за недееспособность, однако взгляд его окончательно расфокусировался. Знаю кое-что о сумасшествии и почти уверен, что в этот момент он видел одну лишь Люсю в небесах с алмазами и терпеливо ожидал, когда ж она снизойдёт и заберёт его домой. Вот и дождался (ничего, что она была в форме РЖД), и теперь в его спутанном сознании известный телеведущий Дибров похабно перепевал Цоя: «Ром и пепси-кола – это всё, что нужно звезде рок-н-ролла!»...

    Передав скорбного в руки родных, начальница обратилась ко мне с извинениями. Вот это сервис!
    – Просим прощения за этот инцидент...
    – Ну что Вы, кто ж мог знать... – ответственную и профессиональную железнодорожницу упрекнуть было попросту не в чем. Сам отрываю задницу от земли родимой раз, ну два раза в год – и то вижу всякое, а уж она по должности стопудово имеет дело с таким балаганом каждый день.
    – Да мы могли бы знать! Нас предупредили, что пассажир с особенностями, но что вот так будет, не рассчитывали! Родные только отвернулись койку застелить, а его уж и след простыл. – она вздохнула так горестно, что аж самому захотелось извиниться перед ней. – Три вагона обежали и только здесь его нашли. Вот бегунок-то! Он не приставал, не говорил чего?
    – Нет, ничего. – заверил я. Наболтал он такого, что я сам чуть не спятил...
    – Хорошо. Вы не переживайте: он безвредный и на моём личном контроле, да и с него глаз не сведут теперь. – заверила она с лёгкой неуверенностью. – Если что, обращайтесь к проводникам, они меня вызовут. Доброй ночи!
    – А... Ага... Доброй...
    Далее: Осенью 2018-го. Часть девятая.
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть восьмая. Дальше будет только хуже...

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.
Часть, типа, восьмая.
[многабукав]
    И откуда только эти сэры и сэруньи взяли мой номер?.. Эта история тянется аж с апоплек... апофи... а-по-ка-лип-ти-чес-кого 2012-го – примерно тогда и начался весь этот наглый перезвон, всегда сопровождающийся невинными вопросами: почему, по-моему, в очередной раз разбился самолёт и все погибли? Несчастные одиннадцать цифр перелетают от канала к каналу, от одной радиостанции к другой будто мячик, пасуемый длинноногими волейболистками над информационным полем, разделённым надвое сеткой вещания. Кто и когда назначил меня, уральское быдло, авиаэкспертом? Ну, пускай, я самолёты вижу не только на картинках в интернете и не только в виде белых шнурочков-ортодром в небе, но всё же этого недостаточно, чтобы знать хоть что-нибудь обо всей этой кухне: об особенностях пилотирования, аэродинамике и обо многих других премудростях науки самолётовождения. Нельзя же человека называть авиатором лишь на основании того, например, что он фоткает самолётики на авиасалонах или является действующим чемпионом в авиасимуляторах! «Он разбился, потому что упал!» – вот предел того, что я могу сказать о любой катастрофе, и даже в этом случае я не гвардии капитан Очевидность, а всего лишь младший сержант Ну Наверное. Почему надо обязательно звонить кому попало, а не ждать релизов и официальных заявлений от ответственных организаций – Росавиации и МАК? Из опасения, что авиационные власти наврут с три короба и утаят всю правду? Тоже мне, blyat’, борцы за достоверность нашлись: сами третьего дня транслировали сюжет о чудодейственных свойствах мумифицированного пениса Наполеона да изволили поблажить на тему того, каким именно образом были зомбированы двойники Гитлера, который проиграл войну из-за нелюбви к бананам... А не задумываются ли представители четвёртой власти, что любые неосторожные бредни, которые они обычно вываливают в свет, могут кого-то напугать или оскорбить? Каждое такое событие абсолютно любому нормальному человеку вонзается ледяной стрелой в мякоть – так они забивают её поглубже и проворачивают, чтобы стало ещё huiльнее, чтоб побольше не забывалось! Стервятничество – вот что это такое. И почему, кстати, никто из крупных медийных игроков даже не озаботился всерьёз Ми-8, «разложенным» примерно в те же дни февраля 2018 года в глухомани близ Томска? Там что, недостаточно было жертв для хайпа? Или дело в том, что вертолёт построили в Казани, а не в Киеве?.. Поговорить о тех, кто нашёл погибель в рыжем саратовском «ослике» фирмы «Ан» – это ж куда как интереснее из-за политического подтекста. Земля им всем пухом...
    – Неспроста Пан, крошечный спутник второй по размеру планеты Солнечной системы, имеет форму пельменя! – заявил «Хрюндик», пока я тупо глядел в строки моей неоконченной пьесы для шизофренического пианино. – Занимаясь лепкой пельменей, мы запаковываем в них силу грозного небесного светила – Сатурна. Именно благодаря заключённой в пельменях сатурнальной мощи жители Гипербореи...
    – Да ebать вас!.. – в сердцах не глядя злобно ткнул я пультом куда-то. Инфракрасный сигнал отразился от стены и заткнул излучатель, страшно мешавший думать. Срать было на эту авиакомпанию и клептомана! Тут других дровишек подкинули...

    «Интеграция ОАК в РосТех... Вот это да! – мой карандаш стал вырисовывать рядки зигзагов и бурунов во всю страницу. – Они там совсем уже?.. Всерьёз, что ли, не представляют себе, чем это обернётся для авиапрома? Да ровно тем же, чем всегда заканчиваются эти оптимизации и ребрендинги-hueндинги... Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предсказать дальнейшее развитие событий: насильственные слияния коллективов, высвобождение имущества, безвозвратная утрата важных документов и спецификаций, окончательное нарушение устоявшихся за десятилетия цепочек конструкторско-производственных коопераций, потеря времени, истончение портфелей заказов из-за утраты доверия и нестабильной финансовой ситуации... И в свете всего вышеперечисленного – массовые увольнения в первую очередь простых работяг, хранивших традиции и школу. В наших бизнес-реалиях 1+1 не равняется не 2, а максимум 0.75. Как объяснить кабинетным «пиджакам» и «шкафам», что этот вандализм не принесёт ожидаемого барыша? Как им втолковать, что из злых вызовов «на ковёр», бумажной волокиты и курсов повышения эффективности никогда не родится ничего стоящего? Blya... Думал, что уже дно, пока снизу не постучались... Вот так вот! Живёшь себе, живёшь, планируешь своё счастливое будущее и даже не догадываешься о том, что тобi давно уже пiзда, пока тебе не позвонят и не расскажут об этом...»

    Там, куда так рвалась душа, увлекая за собою и тело, вдруг стало не продохнуть – даже хуже, чем в родимой перди. Так и стоило ли продолжать?.. И поделиться тревогами было не с кем, но спустя какое-то время машинальной разрисовки листа блокнота грифель фигурно и каллиграфически старательно вывел имя Незамутнённой. Рука потянулась к мобиле – аккуратно, словно боясь обжечься.
    «Ну-у-у, мин херц, опять мне тебя порадовать нечем... Опять. Как же это зае...».
    Заветный контакт быстро высветился на исцарапанном дисплее; палец уже готов был нажать зелёную клавишу, но было уже поздновато для таких откровений. Начатая СМСка также была стёрта и отменена. Один к одному:


    Система отопления загавкала и затряслась особенно сильно, как это обычно бывает перед самой подачей тепла. Разбушевавшиеся давления и напоры с грохотом хлестали по чугунным пустотам, заодно выбивая из сознания осколочки-образы: то вылезала на поверхность и садилась на строчку Несказанная, по которой я истосковался лишь ещё сильнее, то мимолётно проносился испуганный и бесплотный взгляд Софии Алексеевны, то крутился настоящий обсессивно-компульсивный калейдоскоп обгаженных моментов жизни. К бессистемному ноткюрну водосточных труб добавился и гомон из-за стены: крики, визги, стоны, растянутый одурманенный смех и неловкие стуки – словом, все-все признаки актов большой и пылкой, но явно не совсем чистой и нежной любви в плотском её проявлении. Как всегда: пока одни от отчаяния последние волосья из темечка дерут и сон теряют, другие беззаботно бухают и играют то в Монику и слоника в Сеновальном кабинете, то в ковалентную полярную связь... Как же долго и упорно насиловали друг дружку те двое – беспрерывно почти до самого рассвета, да ещё будучи в полнейшем фрамбуазе! Гвозди бы делать из этих людей! Не то чтобы я обзавидовался, но слушать чужие прегрешения не особенно приятно. Хорошо зарекомендовавшая себя методика глушения окружения с помощью наушников и радиопомех дала осечку... Тишина нашлась только на балконе, куда и зайти-то было жутковато из-за головокружительной акрофобии, неведомо как приставшей ко мне ещё в alma mater. Тридцать два метра до земли – шутка ли? Надо было просто ощущать рукой надёжную твердь капитального бетонного парапета и смотреть не отвесно вниз, а только по сторонам. В любом другом районе столицы в такой час легко было бы ослепнуть от обилия рукотворных солнц, но только не в этом: большое административное здание создало ощутимую теневую завесу, а прудик внизу и обширные спортивные комплексы кругом не требовали обильного ночного освещения. Реки машин различались только где-то вдали. Слева и впереди в еле уловимом ореоле засветки двигались и мерцали стробы летаков, роями вившихся над аэропортами. По башням Сити бегала какая-то развесёлая реклама, да и полукилометровая шпага Останкино тоже вся переливалась. Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой... И всем до фени, что там со мной и как там у меня делы. Ну и пожалуйста.

    В вышине над Москвой обнялись Близнецы – Кастор и Поллукс. Телец злобно смотрел налитым кровью Альдебараном на Ориона, грозившего ему большой палицей, припавшего на свой Ригель и выставившего пред собою щит – укрытие от звёздных рогов. Рядом с великаном были его верные Псы, Процион и Сириус, готовые по первому же знаку броситься на выручку. Самые близкие и дорогие мне давно уж улеглись в кроватки и принакрылись этим космическим саваном с дырочками: мои родные, мои друзья... Неизгладимая видела уж десятый сон, ровно дыша и знать не зная ни о каких ЗЕМЛЕКОПАХ или жопном сыре; и над девочкой Соней, которую я никогда больше не видел, уж наверное, не нависали двое кебабов с явным желанием устроить ей Ночь Длинных Носов – я ведь лично позаботился об этом. Несколькими этажами ниже послышался характерный горловой звук (могу охарактеризовать это лишь как "блевожорный рык") и плеск: кто-то славно «струганул»... Видать, не мне одному было не здорово в ту ночь.
    Так, слово за слово, окончательно и бесповоротно ушёл в историю свинтябрь 2018-го. Даже и не горел толком...

***


    Дождь уже вторые сутки пытался смыть столицу с лица земли.
    За окном было ни черта не видать из-за водопада с небес – такого густого ненастья я не наблюдал уже давно. Вся моя суть противилась необходимости покинуть тёплое и сухое пристанище, так что потребовалось неимоверное усилие, чтобы заставить себя сдвинуться с места, отвернуться, взяться за ручку и шагнуть уже за порог. В фойе прямо под ноги с жалобным звоном прикатилась безжалостно опустошённая стеклянная бутылка. Явилась она из тёмного зева широко раскрытой двери соседнего номера, где три дня и три ночи творилось неистовство андерграундного немецкого кинематографа, а теперь не было практически никаких признаков жизни; лишь только в самой глубине этого траходрома серебрилось неясное сияние телеэкрана да раздавался молодецкий храп, свидетельствовавший о полном изнеможении хозяина. Мсьё прелюбодей, видимо, брал от жизни всё, никого и ничего не опасаясь. «Счастливые трусов не надевают и боржоми не пьют... Как же скучно я живу!..» – опять констатировал я, спускаясь с одиннадцатого этажа пешком.
    Пухлые трёхслойные тучи исторгали из себя целое треклятое море, высосанное восходящими потоками откуда-то из Северной Атлантики. Крупные, тяжёлые и частые капли были ну очень холодными, но веяло от них вовсе не свежестью гренландских льдов, а какими-то карасями, болотной тиной, говнарями с приборостроительного факультета и... да, верно: ректальным сырцом... Знаменитые проспекты, брусчатые тротуары и фасады зданий с подветренной стороны были совершенно мокры и зеркально отражали всё иллюминационное торжество типичного московского вечера. Из сточных труб с мощью хороших пожарных лафетных стволов били струи. Всюду бежали бурные потоки, затекавшие вскоре прямо в широкие голодные пасти ливнёвок, прикрытые железными намордниками-решётками. Над троллейбусами на поворотах сверкали и щёлкали электрические разряды. На проезжей части то и дело ухудшалась видимость и пропадало сцепление с асфальтовым покрытием; у меня за спиной буквально метрах в пятидесяти на встречных курсах встретились два автомобильных одиночества... Хорошо хоть, что не сильно: так, только передки посшибали. И даже мне, лёгкому и сухопутному, перемещаться было тяжеловато: без залепляемых дождём очков едва было видно, куда ставить ногу, и несколько раз подошвы предательски скользили по затаившемуся в лужах полированному камню. Привычные к таким особенностям рельефа туземцы на зависть ловко и не глядя перешагивали через эти подлянки. «Вот оно как... – хмыкнул я. – Шик! Гранит, да ещё гладкий как ляжка принцессы. А у нас такой роскоши нет! Даже в центре города только и делаем, что через какахи перепрыгиваем!». Время от времени впереди вырастала очередная мутная стена воды и устремлялась навстречу, и тогда я чертыхался, покрепче сжимая в руке зонт и наклоняя его так, чтобы меня не унесло порывом будто какую-нибудь Попу Мэрринс.
    В забитом до отказа метро все до одного были насуплены, напряжены и щеголяли такими сложными и постными выражениями лиц, будто опрометчиво наблефовались в покере и теперь прятали все-все свои эмоции за отпугивающими масками. Не приведи небо обратиться с какой-нибудь невинной просьбой к одному из таких сердитых граждан – сразу же поймёшь, что лучше бы тебе завалить и отойти минимум на три шага. В миру данный физиогномический феномен называется просто – московские антидоёbывательные щщи (лат. facie Moscuensis terriculum unirrumo). Примерить эту балаклаву легко: ссутультесь, опустите уголки губ, нахмурьтесь презрительно или откровенно злобно, устремите неподвижный взгляд на надпись 'DO NOT LEAN ON DOOR' или на жируху, непонятно как уместившую необъятный курдюк в леопардовые лосины; при появлении улыбающегося или не желающего снимать рюкзак пассажира предельно скрупулёзно просчитывайте в уме пространственную траекторию кулака, летящего тому в морду. Получилось? Поздравляю: вы теперь москвич! Лично мне же не было нужды искусственно напускать на себя говнистый и раздражённый вид: судя по ручной клади, я явно собрался вернуться в родные загаженные пенаты и не делал ничего, чтобы остановиться. Как же мне не веселиться, не грустить от разных бед...
«Родом я из далёкой страны,
Где бредут караваны верблюжьи;
Где тебе отрезают уши,
Коль не взлюбят твоё лицо!»

    Ничего тут не попишешь. Родину ведь не выбирают – ни большую, ни уж тем более малую. Был бы рад остаться ещё хоть на денёк, но всё кругом говорило, что моё время в Москве вышло. «Moskau, Moskau, deine Seele ist so groß»... Даже сама природа расчехлила водомёт и гнала меня прочь как манифестанта, дабы больше никого не смущал там своим (недо)разумением. И что-то подсказывало, что в этот раз не светило ни поцелуйчиков юных красоток-студенток, ни счастливых прогулок под закатом, а лишь только очередная трэшатина. А дома – мусорный локаут, землетрясения и рутений...

    Казанский вокзал с приходом сумерек потерял последние намёки на приличия и снова превратился в отвратный и бесявый вертеп, но деваться было уже некуда. Я с трудом нашёл в зале ожидания наименее заплёванное кресло подальше от толп и поближе к посту полиции, плюхнулся и медленно-аккуратно сгибал и разгибал поясницу, которую, видимо, всё же просквозил – «вдруг как в сказке скрипнул я весь». Народу кругом была полна коробочка! И далеко не все эти хомо были сапиенсы. Чего они только не делали: спали, жрали, курили, бегали как ошпаренные, сидели в позе гордого орла, имитируя дефекацию, пытались говорить с голубями, закидывались насваем... Долго ждать очередного эксцесса не пришлось, конечно же: едва нерасчётная нагрузка сошла с моих тяг и жил, тут же рядышком подсел какой-то синебол. Почему из целой секции пустовавших кресел ему приглянулось сиденье именно со мной, объяснил он сам:
    – Бр-р-р... Сына, ты извини... Пойми, напился я, внатуре... Pizdeц как напился...
    – Ничего... – отмахнулся я. Что ж, не знаю я, что ли, как оно бывает? Прекрасно понимаю механику процесса: чай-кофэ – потанцуем, водка-пыво – у нас труп... Неугомонный алкаш всё же решил, что ни черта не я понял, и разложил по полочкам, как всё было: сначала, значить, горькой бутылёк, следом пеффком шлифанул, но почуял: чё-то мало, чё-то не берёт! Повторил в той же последовательности и наконец-то захмелел трохи. Привёл Аньку НукаВстаньку, шлёпнул по попе, уломал и уложил... Р-р-раз! Два раза! Ударил лишнюю на этом празднике жизни жену, наблевал себе на спину, упал головою в унитаз и вызвал Ктулху, после чего начал отрабатывать бой с тенью. Победил! И тут же обмыл победу...
    – А утром во рту сушь и как кот насрал! – положа руку на сердце признался выпивоха. – И в штанах чего-то не хватало – это ачько выпало и укатилось... Так и не нашёл. Не бухай, сына!.. Хerня это... Отвечаю...
    – Лады...
    – Ты... эта... водку б-б-будешь? – перешёл он к сути и дрожащими руками вытащил «полторашку». Видимо, распитие водки у него – не бухалово, а лишь разминка. – Я один п-п-пить не могу!.. Не хочу. Новая какая-то – давай попробуем? Будешь?
    Я отказался, но последовал этикету и поблагодарил за радушие. Алкаш потупился, шумно выдул в пакет синее облако (тот даже как будто не раздулся, а, наоборот, скукожился), пробормотал что-то про не умеющую правильно отдыхать молодёжь и обиженно отсел, отвинчивая крышку. Новинка пришлась ему по нраву, так что спустя минуту осторожной дегустации сомелье-фунфурье стал «заливаться» как не в себя, занюхивая засаленным рукавом и совершенно не нуждаясь ни в какой в подмоге.

    "Ч"-45 минут...
    Правоверные южане удивительно слаженно упали на коврики, которые расстелили прямо на полу зала, и приступили к Магрибу. Полицейские ощутимо занервничали и перестали трепаться.
    "Ч"-30 минут.
    Откуда-то появилась приземистая морщинистая старуха в древней шерстяной шали, тащившая за собою тележку со скошенными колёсами, оставлявшими на полу грязные противофазные гармоники; судя по выражению лица, отнюдь не Божий Одуванчик – скорее, Сатанинский Молочай! И ей сразу же очень не понравилась женщина, сидевшая в переднем ряду и читавшая книжку. Старуха остановилась перед жертвой, бесстрастно поизучала своими бельмами, беззубо пошамкала и внезапно сдетонировала не хуже фунта «Семтекса», потрясая палкой:
    – Чего пялишься, говноедка?! Пошла в жопу от меня! Щас я тебя!.. Сволочуга!!!
    Старушачьи слюни от мощи скрипучего крика летели во все стороны. Все замерли в ужасе. Женщина подскочила на месте и съёжилась, ожидая удара от двинувшейся в атаку бабки, однако та потянула за собой и тележку, которую было не так-то просто сдвинуть даже верзиле из племени ЗЕМЛЕКОПОВ. Когда тяжёлая ноша наконец поддалась, старушенция уже забыла о вспышке ярости и зашаркала в зал. Олицетворение так называемой благородной старости угрожающе замахивалось клюкой на всех, кто приближался ближе пары метров, бранясь почище иного мичмана. Это огромное заблуждение – полагать, что выживающие из ума и немощные на вид пенсионеры безобидны, очаровательны и уже просто по факту возраста обязаны пользоваться всеобщими симпатиями и уважением. А вот и her! Разнообразная старческая «дурка» придаёт им невероятные силу и решительность, что в совокупности с корвалольным угаром приводит к самым непредсказуемым последствиям: приступам агрессии, постоянным побегам из-под опеки (вплоть до дефенестрации), попыткам убить неузнанных родственников, желанием выкурить марсианский притон из подъезда пожаром, провалам в отдалённое прошлое – «Дедушка был тих и мил: он до сих пор бомбил Берлин!»... Наблюдая такое, порой задумываешься: а надо ли вообще доживать до деменции?..
    "Ч"-15 минут.
    Бабка заорала на пацанят, запускавших оснащённую несущим винтом фигурку миньона на батарейках, и бодро преодолела почти сотню метров, чтобы с ними разобраться... Мы с братом, будучи милейшими в сравнении со сверстниками детьми, росли в атмосфере засилья такой рухляди: иной раз нельзя было выйти погулять без того, чтобы какая-нибудь ополоумевшая от безделья и веществ пердунья не начала на нас агриться, обвиняя во всех бедах, в то время как её собственный внук, подрастающий гопарь, в соседнем дворе снова отбирал у кого-то мобилу или карманные деньги. В общем, трудное у нас было детство.
    "Ч"-7 минут.
    Фейс-контроль был пройден быстро; сумки словно сами собой распихались по полкам, а лямка носимого аварийного запаса двойным узлом намертво обмоталась вокруг запястья. Кругом все обвивали друг дружку, давали напутствия, лизались, спешно прощались. Провожатых было не пересчесть, но моего среди них не было. Штош, время собирать камни и время разбрасывать их, время обнимать и время уклоняться от объятий. Суета суёт...
    «Ч»-1 минута.
    Все посторонние выбросились под ливень и махали в окна. Дверь закрылась и стали на упор замки. Всё.
    «Ч».
    Чему было быть, тому было не миновать! Вагончик тронулся, перрон остался. «Не видеть больше мне ни Чичкина, ни пролетариев, ни краковской... Братцы, живодёры, за что же вы меня?»... И поехали, застучали парадоксы на немазанных колёсах. Железная оленья упряжь, собирая рогами-пантографами киловольты и сотни ампер, умчала меня обратно в уральскую сторону. Вагон, судя по отсутствию запахов, общей чистоте и почти незаметному покачиванию, был новеньким, либо только из ремонта; не успевшие ещё окалиться мощные лампы прекрасно освещали весь салон и всех, кто в нём копошился. Кубрик был заполнен только мной и двумя вчерашними школьниками – курсантами какого-то аграрного ПТУ. Больше никого не предвиделось: из-за относительной дороговизны билетов «фирмач» – 013-й поезд – редко заполнялся более чем на две трети. Ничего интересного и тревожного. Наверное...

***

    Какой-нибудь молоденькой прелестницы в отделении напротив, конечно же, не оказалось к вящему неудовольствию; вместо неё там засел престранного вида человек. Возраст его из-за лихих кавалерийских усов установить было бы трудно. Одет он был в бледно-зелёную шинель из плотного драпа и того же материала широкие штаны, аккуратно заправленные в густо покрытые ваксой яловые сапоги; на голове была промокшая до самого околыша фуражка набекрень. Талию стянул широкий кожаный поясной ремень с петельками для подсумков или патронташа. Рядом на крючке висел небольшой парусиновый вещмешок – реплика, конечно, но похожий на оригинал и весьма практичный даже по современным армейским меркам инвентарь. В общем, всё это было в моде ровно век тому назад и имело хождение в рядах вооружённых формирований времён Первой Мировой и Гражданской. Для полного соответствия облику тогдашнего солдафона недоставало лишь винтовки Мосина со штыком и сапёрной лопатки... Мужчина вытирал шею красиво вышитым парчовым платочком и весело болтал с кем-то через беспроводную гарнитуру. Ещё два кубрика впереди моего были заняты точно такими же гостями из той России, которую мы с вами потеряли. «Туса реконструкторов? – неуверенно начал я перебирать в голове варианты. – Но почему трезвые? И зачем надели реквизит в дорогу? Какой смысл?». Один из разодетых явно играл роль офицера и вид имел, пожалуй, наиболее аутентичный: был невероятно широк в плечах и носил лампасы, а потому и ходил гамбургским франтом, важно надув обросшие седыми бакенбардами щёки, сверкая непонятными наградами на тёмном парадном мундире и громко бряцая об пол звёздочками шпор. Он раздавал притихшим при его появлении «артистам» распоряжения, сильно налегая своим говором на «о» и «г»:
    – Жирнозадов! Хватить... это самое... жрать! До Самары ехать...
    – Я же... – начал было оправдываться невидимый мне из-за стенки Жирнозадов.
    – Хватить, я скОзал! – отрезал «босс» и тут же обратился к другому: – Г'олопупенко!
    – Ой? – отозвался тот, что болтал по телефону.
    – Остаёшься за старшог'о! Я спать пойду. Убери, значть, робота из уха!
    Голопупенко покорно извлёк гарнитуру.
    Будучи сам некоторым образом военным (пусть и отставным), я заинтересовано пригляделся к «боссу». Качавшиеся на старомодном кителе знаки различия, шевроны и награды по весу вполне тянули на кило-полтора, а их суммарный блеск значительно превышал яркость освещения. Разнообразие значков, орденских планок и звёзд с галунами на шитых золотом погонах привело к единственно верному выводу: это был целый генерал-ефрейтор налоговой конной авиации речного спецназа Амбулаторных Войск Таджикистана, награждённый в числе прочего памятными медалями «300 лет Питеру» и «65 лет Калуге», а также почётным званием «Заслуженный военный лётчик Мордовии». За пояс воинского начальника была заткнута не то декоративная плеть, не то обметалка для солдатской обуви. Нагайка?!..
    «Ряженые! – ахнул я. – Полвагона, blyat’, ряженых... А-а-а, держите меня!..»
1557888769143358099

    Батько-атаман накомандовался всласть и ушёл в свой «штабной» вагон, а потешный эскадрон стал готовиться ко сну: вдруг завтра на Родину нападут бездуховные ловцы покемонов со спиннерами в зубах, а они уставшие?! Кто же тогда даст отпор вражине? Сбылось худшее моё опасение: они медленно, но верно стягивали сапожищи, с наслаждением разматывали взопревшие портянки и разминали затёкшие стоптанные пальцы. Пожалуй, это было ещё токсичнее и блевотворнее кисложопных продуктов... Ещё с полчаса они обменивались бородатыми сиськопердельными анекдотами, и их ржачные колебания помогали миазмам распространяться с удвоенной быстротой, словно под большим вентилятором. И уйти в тамбур отдышаться было нельзя, ибо там могла быть привязана кобыла – чья-нибудь невеста... А я с этими зверушками сызмальства не дружу.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть девятая.
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть седьмая. Психика даёт сбой.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.
Часть, типа, седьмая.
[многабукав]
    Белоснежный халат неопрятно висел, болтаясь на паре пуговиц, а под ним на шею давил тяжёлый прорезиненный и просвинцованный жилет, укрывший органы грудной клетки. И ведь не могут, что ли, эти яйцеголовые придумать ни чугунных трусов, ни особых шлемов для защиты ещё и кой-чего другого насущного?.. Тоненькая медицинская маска затрудняла дыхание и, казалось, прикипела к морде. Очки мутнели от конденсата с каждым выдохом. Я изо всех сил толкал каталку с каким-то массивным металлическим контейнером по незнакомому стерильному коридору. Снаружи контейнер украшали протравленные видманштеттеновы фигуры, а внутри него могли скрываться как образцы кобальта-60 или урановые леденцы, так и просто бутеры для голодной инженерной бригады – наших бойцов невидимого, но от этого не менее опасного фронта... На потолке сквозь плексигласовые матовые футляры холодном длинные лампы дневного света. Всё гудело и потрескивало. Во множестве имелись двери; из-за некоторых пробивалось вечное фиолетово-лиловое бактерицидное сияние, от которого неистово щипало нос и расплывалось зрение. Очевидно, место это было переполнено электричеством и тонизирующими излучениями. Чёрно-белый коридор был настолько прямоуголен, что об него легко можно было порезаться, а бока его были обклеены полированной до скользкого стекловидной плиткой. Помню, как таинственный груз, когда я наконец доволок его и неаккуратно притёр к стене, высек из неё сноп изумрудных искр, а нанесённая царапина воспламенилась и затянулась, оставив после себя только волокнистый рисунок копоти. Облицовка точно не была ферроцериевой, так с чего ж ей было искрить от удара? А гореть, да ещё зелёным?..
    – Свободен. – сказал мне кто-то главный. Спорить резону просто не было. Ну вот и отлично – только этого и ждал! Сорвав и бросив маску прямо на пол, я понёсся по коридору, который оказался довольно длинным и извилистым, так что на паре поворотов даже удалось с наслаждением подрифтовать. Правда, почти у выхода пришлось подзадержаться – посмотреть, как двое других доходяг безуспешно изучали нечто, что вполне могло сойти за небольшую чёрную дыру. Может, это она и была – ну такая вот миниатюрная, локальная дырочка, уместившаяся вместе со своим аккреционным диском в стеклянный кубический короб метрового ребра. Я знал, что в нормальных условиях это куб, но маленькое и невероятно сжатое ничто, само будучи невидимо, искривило его настолько, что он стал похож на три ярко подсвеченных плазмой взаимно перпендикулярных параболоида со сфероидально усечёнными поверхностями пересечения. Ну, не допытывайтесь, это же интуитивно понятно. Успешная стереотомия такой всратой фигуры без компьютера гарантировала бы первое место на мировой олимпиаде по начерталке и поступление в MIT без вступительных испытаний. Мы не знаем в точности, как именно выглядит ЧД, так почему бы ей и не быть такой, какой (не) увидел её я?.. Один из лаборантов, наплевав на жёсткий рентген и убийственную гамму, приоткрыл короб и смело потянулся прямо в жвалы тьмы, от усердия корчась и шевеля губами. Из приоткрытого «ящика Пандоры» донеслось оглушительное урчание, как будто кто-то достал старый аналоговый синтезатор и зациклил на секвенсоре самую низкую ноту, создав такое дискретное басовитое остинато. Физическая квинтэссенция голода натурально рычала! Затягиваемый внутрь резервуара воздух препротивно засвистел. Второй умник попытался одёрнуть первого и заругался пульсирующим голосом:
    – Не лезь, blyat’, диполь, sooqa, гравитационный! Она тебя сожмёт, blyat’, nahuj ты...
    Но первый не прислушался к товарищу и всё же нечаянно просунул ладонь за радиусик Шварцшильда, отчего рука его изогнулась в пространстве-времени и стала растягиваться, истончаться... Горе-учёный заорал, осознав простую истину: то, что сам он одряхлеет быстрее, чем его пакля, было ещё самой мизерной платой за беспечность. С его стороны было глупо забыть, что наука – это не только прикольные опыты над явлениями за пределами примитивного человечьего воображения, но иногда ещё и КРОВЬ, КИШКИ, RASPIDORАSИЛО. Закричал в отчаянии и второй лаборант, вцепившись в свою шапчонку:
    – Blyaaaaaat'! Sooooqa! Е-равно-эм-це-квадра-а-ат!!!
    – Планку... Планковскую массу давай!!! – завыл первый, захныкал и попытался вырваться из плена притяжения, но классическая физика здесь не работала вообще, либо работала наоборот: умник лишь сильнее зарылся и вскоре вовсе пропал, не забыв, однако, захлопнуть за собой ловушку. Ну, прощай, летящий вдаль беспечный ангел! Фраза смешная, а ситуация страшная... Хотя бояться, пожалуй, было нечего: давно ведь доказано, что после пролёта через сингулярность ты попадаешь на книжную полку.

    Больше задерживаться и смотреть на научное познание в действии я не мог, так что избавился от экранирования и выбежал из странного кафельного департамента, разыскал какое-то ведро на колёсах, сел за руль (!), закурил (!!) и поехал куда-то (!!!), да ещё гнал просто во весь опор, ибо понимал, что уже опаздывал. Сверхконцентрированная уберплотная питомица учёных, судя по всему, откусила чуть-чуть от нашей псевдочетырёхмерности, скомкала и втянула, так что я во мгновение ока преодолел огромное расстояние до точки рандеву, заодно перепрыгнув из условного осеннего утра сразу в тёплый летний вечер под плачущие липки с берёзками. Машину я бросил и встал под деревце, дожидаясь кого-то и славя теорию относительности за то, что лишь с её помощью приехал вовремя. Отмаза а-ля «Извини! Задержался, потому что моё время украла чёрная дыра» могла и не прокатить. Волнение диковато перемешалось с верой в собственные силы. И вскоре пришла непревзойдённая – настоящая и материальная, а не застывшая в короткой выдержке затвора на полупроводниковой пластине. Остроумная, изящная и загадочная. Муза. Бриллиант. Ещё один центр притяжения, но действующий безо всяких там релятивистских Лоренц-преобразовательских эффектов – старел я ровно так же, как она сама. Посмотрела она на меня как-то холодно, будто уже была в курсе, что я перелюбезничал с какой-то левой лалкой и та меня облобызала, но напускной гнев скоро сошёл на нет. И пошли мы куда глаза глядели, разговаривая и споря наперебой, смеясь и стесняясь, но не забывая обходить стороной разбросанные тут и там подозрительные трёхлитровые банки с закатанным в них странным чёрным дымом... Смеха ради попытались вместе создать и обосновать определение жизни как способу самоорганизации материи и энергии для накопления ими информации физическими и химическими способами с последующим её использованием особым образом для сохранения и передачи во времени с бессмысленной и недостижимой целью – хоть чуть-чуть помешать превращению априорного порядка в апостериорный хаос... Упоение встречей и важностью миссии распирало изнутри, как пакет попкорна вспучивается в микроволновке: я готов был задымиться и взорваться в любой момент. Нарцисс – находка для пиона, но на букетик для спутницы разориться не пришлось. Ни к чему эта декапитация невинной растительности! У меня был в активе иной сувенир, добытый и подготовленный моими лично руками, и я был намерен вручить его Неукоснительной на долгую и добрую память любой ценой, во что б то ни стало, чем бы эта встреча ни закончилась и куда б ни завели нас и этот задушевный диалог, и наши кривые зигзаги путей-дорог. Я не сомневался, что небольшой предмет, просуществоваший уже множество эпох, переживёт и нас обоих, и тех, кто будет ходить по этой земле, когда сами мы угаснем и распадёмся на воспоминания и печальную музыку. А ещё у меня был наготове один серьёзный разговор, который я раз за разом откладывал, считая его то преждевременным, то совершенно сумасшедшим и преступно неуместным. От Неподкупной требовалось слушать и внимать – это она прекрасно умела и попросту не имела в этом равных себе; мне же надлежало в этот раз нести поменьше ржачной ерунды и не троллить её, а излагать вместо этого вполне важные наболевшие вещи – и вот с этим у меня были известные проблемы, ибо в таких ситуациях я часто начинал неадекватить, нести какую-то околесицу и совершенно отклоняться от линии. Всего одно неосторожное или лишнее слово могло обратить за́мок в прах, ибо тот был даже не воздушный, а из атомарного водорода. Невиданная и так уже натерпелась, так что оконфузить её я не имел права. Её честь была и моей честью тоже.

    Усадив Неразделимую к себе на колени и перепрятав перцовый баллончик, заготовленный на случай нападения ЗЕМЛЕКОПОВ, я сверился с часами и указал на небо:
    – Посмотри. Щас будет нечто!
    И такое началось! Над нами разбивались вдребезги и сгорали дотла даже не метеоры, а целые кометы! Они растекались по лазурному щиту мезопаузы исполинскими ослепительными разрывами, напоминавшими формой огненные кляксы или светящихся океанических медуз. Каждый новый всполох в пару секунд достигал пика яркости и угасал до нуля лишь для того, чтобы освободить немного темноты для следующего... Незаурядная ойкнула от красоты и опасности зрелища, а я тихонько растрепал ей волосы и пригладил обратно, поцеловал в височек, повторил за аккуратным ушком всё с той же математической серьгой. Расчёт оказался более чем точен: благодаря космическому салюту и метко своевременной кинестетике концентрация романтики перевалила за все 146%. Пришла пора приступать к задуманному, какой бы рискованной и пошлой ни казалась эта сраная метанойя... Ну не должны, не должны такие вещи делаться с тяжестью и как по принуждению! Да и чистосердечное признание – вовсе не смягчающее вину обстоятельство, а кратчайший путь на кичу... «Только не пори herню, Соловей, только не пори herню!» – умолял я себя.
    – Дорогая донна! – предельно отчётливо произнёс я. – Сейчас прошу Вас сесть поудобнее и поговорить начистоту. Дело нешуточное. Без Вас, боюсь, мне не разобраться и не уяснить некоторых деталей. Я ведь не очень большого ума, как Вы, должно быть, знаете.
    – Ого, как торжественно! Ну хорошо, я вся внимание. – игриво прощебетала Неувядающая, но тут же переключилась: упёрла руки в бока и стала серьёзнее самой Марии Кюри, принимавшей доклады коллег на Сольвеевском конгрессе. Я зябко поёжился: рассуждать о том, как электроотрицательности атомов, гальванические химические реакции, радиация и диффузия инициируют синтез сложных молекул и оживляют неживое, было намного проще. И вместо успешно отрепетированных триста раз слов на раз триста первый из уст моих полилась... полнейшая... ebанина...
    – Ты когда-нибудь... э-э-э... играла в квантовые игры? – я запнулся, внутренне обложив себя распоследними словами: «Полудурок дефективный... Дефиченто. Козёл безрогий! Ишаком нюханный... Чё ты пристал к ней?! Щас она тебе всыплет по самой твоей тайной масти и сбежит, и больше ты её не увидишь никогда! Никогда, понимаешь?! Нормально же общались!».
    – Что-что? – выпучила Нестяжательная свои большие блестящие глаза и обеспокоенно оглянулась, всем видом вопрошая: «Ты там в норме, нет? Али брагою опился, али жопного сыру отведал?».
    – Ну... Когда-нибудь считывала необходимую реальность? – я уже понял, что это полнейший FAIL, но осознание этого немедля породило паническую цепную реакцию, увлёкшую за собой настоящую лавину бредовой чуши. Этого уже было не остановить. Контроль был утрачен.
    – Я тебе мозг отдавила или ты заболел? – ядовито осведомилась Недоверчивая и легонько пошлёпала по моей щеке, приняв всё это за розыгрыш. Великодушный и светлый человечек!.. – Ты, кажется, хотел поговорить о чём-то очень важном?..
    – Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел, а там пылесос! Бросай пить водку! Заказывай дизайнерскую разработку! – безостановочно выговаривал мой herовый патефон, пока сам я глядел куда-то за пределы разумного, доброго и вечного. – Нести смысл есть или нет? Параллельными штабелями? Регулярно? В пустоту?!
    Немаловажная давно соскочила наземь и щупала меня своими маленькими прелестными ручками, заподозрив серьёзные беды с моей башкой и уже не радуясь свиданию, а я всё нёс и нёс какую-то хрень – хрипя, забывая дышать, срываясь на крик. Горланил про людей, что никогда не перестанут ныть и жаловаться – толстожопов экстернальных... Что-то напел про спирогиру и лишайники... С каждым словом зыбучий песок шизофазии затягивал всё глубже, но окончательно я съехал с катушек, когда Незаменимая зарыдала, неверяще замотала своей прекрасной умной головой и сбежала в неизвестном направлении. Фантастическая канонада замолчала. Стало ужасно холодно и повалил крупными хлопьями-конфетти снег...

***


    Я подпрыгнул и сел в темноте, вообще не соображая, что произошло. Рядом комком валялось цивильное облачение, предназначенное для рабочих моментов. Ага, всё, вспомнил: хотел всё это дело прогладить, пропесочить, пропердолить и довести до кондиции, да уцепился случайно взглядом за кроватку и прилёг на минутку... Хорошо, что не успел утюг включить! Ф-фух! За шофёрку я, баран, не держался – это вообще последнее, чем нужно в жизни заниматься при таком-то патологическом везении; ящиков с радионуклидами не тягал, лабораторной кормёжки чёрных дыр не наблюдал, брехни про коллинеарные штабеля и в жизни никому не стал бы говорить. И, что самое главное, не заманивал Неизбывную под метеорный дощь и не пугал её страшными симптомами мозгового слизня. Да и не виделись мы с ней уже порядочно – даже попрощаться толком не успели в прошлый раз... Думалка тоже оказалась в порядке, ибо взятая в уме первообразная от тангенса быстро сравнялась с табличным минус натуральным логарифмом от косинуса. Вокруг были лишь ночь, тишь и покой, и если что и перекочевало из фантасмагории в вещественность, так это холодина: за раскрытой настежь форточкой была немножечко так глубокая осень, и ледяной влажный ветер беспрепятственно врывался в комнату, легко вздымая паруса занавесок, а я какой из ванной вылез, такой и упал... Да и Собянин ещё не дал старта отопительному сезону, так что комната грела батарею, а не наоборот.
    – Фу ты, ну ты, чёгт! – прокартавил я, прикрыв брешь, укрылся и глянул на часы: 05:37! Значит, 03:37 мск. А отрубился где-то в половине одиннадцатого... утра. Знатно отключило! Даже депрессующие граждане и залитые под пробку дембеля по стольку не спят. Тяжело далась дорога...

***


    С делами пришлось понервничать. Сей визит в столицу проходил сплошь в спринте туда-сюда под дождём то из воды, то из опадавшей листвы. Тотальный цейтнот! Оно ведь как... Вот носишься по этой вашей Москве свадебным конём (голова в мыле, жопа в цветах... или наоборот?!) с шарами навыкате, а типичный мацквич, существо высшего по отношению к тебе порядка, беззаботно притулит гироскутер к стеночке, оправит подвороты и посмотрит на тебя снисходительно и вроде даже с интересом, как смотрят в микроскоп на трепыхающуюся инфузорию, и в глазах смотрящего сверкнёт искорка понимания: «Опять провинция понаехала! Смехота!»... Ленивому замкадышу слишком тяжко в кипучем человейнике, который never sleeps, и это сразу бросается в глаза. Сил после беготни оставалось лишь лечь и издохнуть до утра, но даже при всём нервяке это была самая нормальная и психически уравновешенная часть турне, за время которой меня никто и ничем не заеbал. Лишь благодаря этому недоразумению проблемы были успешно решены, обязательства – улажены и обговорены, самые неотложные вопросики – обкашляны и обсчитаны.
    Ни погода, ни боевой настрой, ни ассигнации не позволяли излишеств, кроме краткого посещения МузТорга на Таганской, но не ведь баблом единым и туснёй жив человек. Не извлечь ещё и духовной пользы из дальнего похода было никак нельзя, так как башня от пережитых ужасов накренилась и слёзно затребовала лечения, вовсю сигнализируя об этом невероятно детализированными снами самого бредового содержания. Пришлось выкроить полдня просто поглазеть на бетонный остров и берега его широкой водной артерии, и на правильность этого решения указали вдруг нагрянувшие РАДОСТЬ и ЩАСТИЕ, от которых давно уже приходили лишь скупые телеграммы – и то из них половина блокировалась Роскомнадзором. Забыл уже, что за этими двумя словами кроется что-то реальное и осязаемое, а вовсе не эфемерщина вроде очага, нарисованного на стене в каморке у Папы Карло. Наслаждался я этой вспышкой торчок, начитавшийся в пылу прихода Рене нашего Декарта: погрузился в неразрывную цепь мельчайших событий и проживал каждую их микросекундочку, стараясь покрепче оттиснуть всю-всю телеметрию в самописце, потому что знал, что продлится это недолго – не дольше, чем жизнь последних бабочек, обречённо-медленно круживших вокруг фонарей в парках столицы... Кожу приятно покалывало, где-то посерёдке вторым моторчиком билась эйфория, а из всех разговорно-пыхтельных щелей так и лился специфический юмор. Мило подмигнув билетёрше в метро и протянув 55 рублей, я театрально драматичным баритоном провозгласил:
    – Мне в один конец, пожалуйста!
    Видать, и актёришко вшивый во мне пропал, ибо сыграл я здорово. Скучавшая работница, которая в сутки видела сотни безэмоциональных рож, прямо выправилась и встряхнулась, взоржала и с улыбкой вручила мне прочипованную картонку и чек.
    И не один я был такой весёлый и стёбный!
    – Уважаемые пассажиры! В вагоне поезда держитесь за поручни! – сказал добрым голосом репродуктор. Стоявший рядышком рвотник-виртуоз в расстёгнутой рубашке скептически хохотнул, хрюкнул и пригубил ещё прямо из горла, после чего наклонился ко мне и доверительно посоветовал:
    – Дер-р-ржитесь за huj...
    И устремился куда-то летящею походкой, не прикасаясь ни к каким поручням.
    Хороший совет. Следовать ему я, конечно же, не стал.

    На бодрячке положительных эмоций короткий отдых закончился. Тем же вечером надо было начать вымучивать очередную заумь... Главная сложность заключалась в том, чтобы не напихать в текст казённого жанра всяких пасхалок, шуток-прибауток, мемов и тайных посланий, запрятанных специально для внимательных. К энтому делу я пристрастился ещё лет в девятнадцать, когда на правах юнкора факультетской стенгазеты писал корявые, полные фактических и языковых ошибок, но довольно ржачные сатирические ляпсусы "для тех, кто в теме". Тогда всё было сильно проще: чем веселее и стёбнее было написанное, тем умнее казался я и тем благосклоннее на меня смотрели. Какой там фактчекинг?.. Юные борзописцы в нём не нуждаются. Но то стенгазета, существовавшая на голом энтузиазме пары полуголодных студентов и женатого аспиранта – на неё ведь не нужно было специально учиться и получать свидетельство СМИ. В именитых же изданиях, кажись, всё просто обязано быть циклопически строго: и государственную аккредитацию подавай, и штат сотрудников должен быть обучен по профилю. Ибо что написано пером... Но как увидишь, что выдаёт каждый третий дипломированный журналист, сразу же понимаешь: порочная подростковая выпендрёжная практика в полном объёме переносится в профессиональную деятельность. Наши виртуозы быстрого фарса регулярно так пленяют глубиной аналитики и качеством подачи материала, что хочется раскопать Кафку и показать ему это: настолько всё перепутано и переподвывернуто, что хоть стой и смейся, хоть падай и плачь. И ведь они за это деньги получают! Самые же фееричные произведения появляются, когда необходимо соблюсти квоту по числу знаков – миру является торжество графомании и вопиющего косноязычия в одном флаконе. У этих писак, может, и настоящие сердца поэтов, и за плечами по нескольку институтских курсов творческих попоек, кальянов и вечерних чтений русофобской беллетристики с перерывами на совокупления, но вот понимания и соображения иногда не больше, чем у подгоревшей оладьи. Превратить их напыщенную и претенциозную галиматью хоть во что-то осмысленное и удобоваримое далеко не всегда получается даже у самого толкового рерайтера. Бедные труженики редколлегии!.. Не каждый из них способен сходу расшифровать, что же именно хотел донести до аудитории автор, особенно если тот ничего такого и вовсе не хотел, а просто писал по наитию, даже не попытавшись разобраться в предмете. А чаще всего бывает, что откопать истину задачи вовсе нет, но есть задача максимально исказить её. Предельно гадостно творчество особенно пиз... э-э-э... идейных экземпляров, которые по причине гладкости мозговых оболочек и некурабельной олигофрении не брезгуют пиариться на «жареных» темах, натурально отплясывая на ещё не до конца обглоданных костях и упиваясь чужими горькими слезами. Как они вообще спят-то ночами, зная, какие они мрази?.. Впрочем, как нам всем известно, иногда награда всё же находит своего героя. А знаменитая ремарка о возможности несовпадения мнений автора и редакции вот о чём: серьёзный издатель признаёт и прямо предупреждает читателя, что некоторые его колумнисты – эталоннейшие ebobo, но с этим ничего не поделаешь, потому что таков политический заказ сверху и социальный запрос снизу, да и видимость плюрализма надобно поддерживать...

    Итак, мой творческий процесс был подстёгнут позитивными вибрациями сущего, но тут же и забуксовал, заскрипел... Сначала сосредоточиться помешала вдруг громко забившаяся в судорогах батарея. Пришлось срочно наполнить помещение равномерным бубнежом небольшого зомбоящика полузабытой в нашем XXI веке фирмы «Хрюндик» – и помогло! Под обсуждение влияния ига рептилоидов на либидо лемурийцев и гипербореев, приведшего в итоге к выведению великой арийской расы, удалось было вернуться в рабочий ритм, но его нарушила загудевшая в кармане мобила. Высветившийся нумер был совершенно левым, да ещё и местным – + 7 (495)... Звонок был проигнорирован, ибо по ту сторону соединения мог оказаться бездушный робот, собиравший биометрические образцы и привязывающий их к определённой записи в реестре. Уверения в том, что частые утечки баз личных данных происходят исключительно по халатности или из-за компьютерных сбоев – это байки для дефективных и дурачков. Хотя в стране, в которой раз в полгода из налоговой приходит депеша, адресат которой давно уже умер, всякое бывает... Телефон поизвивался и замер, но чуть погодя снова вострубил, приглашая пообщаться с тем же самым абонентом. Это уже не было похоже на одноразовый набор выбранного случайным образом номера.
    – Олло... – зевнул я, всё же ответив.
    – Добрый вечер, Илья Батькович! – раздался в трубке резкий и стервозный тонкий голосок. Примерно так же разговаривает электронная баба-перепелиха Рита, сообщающая лётчикам самые важные новости, от которых им порой хочется прыгать (фьють, ха!). Дважды всегда звонит или почтальон, или...
    – Определённо добрый, а кто спрашивает?
    – Это Вас беспокоят из %название очень известного телеканала%. У меня есть к Вам несколько вопросов.

...журналисты, хай им сто чертей! Давно, значит, не заёbывал никто?.. Держи карман шире! Пожалуй, лучше бы женщину вынули и засунули автомат... Спел бы я ему интергалактический мегахит про планету Хануд и два её спутника. Но сенсацию, как и луц, по частям не продают.
    Сложно, сложно отнести к журналистам представителей этой побочной ветви масс-медиа, занимающихся телефонным хулиганством... Ни мной, ни определёнными органами не усматривается ничего криминального в желании выстраивать максимально целостные картины событий на информации из множества самых разных источников. Люди просто делают свою работу – разве можно их в этом винить? Тем более что законных препонов их действиям нет. Также понятна эта тяга выпытывать что-то у всяких полуофициальных и «рядом стоявших» простых ерох, ласково именуемых инсайдерами: особенно они полезны, когда поджимает время, а важные лица в твидовых пинжаках и при галстуках встают в позу, требуя явиться к ним лично с удостоверением или посылать письменные запросы в пресс-службу, а иногда просто отшучиваясь или скармливая общественности какой-то малоправдоподобный сюр. Но есть тут и обратная сторона – шершавая как наждак и измазанная кое-чем. Новостники, например, редко чешутся разузнать, кому это они названивают: что за человек, чем занимается и может ли вообще дать какие-то разъяснения. Они почти никогда не объясняют, как именно собираются поступить с полученной инфой и не спешат во избежание казусов согласовать детали перед публикацией, из-за чего на интернет-страницы и в уши конечного потребителя изливаются таки-и-ие сказки про то, как дед... в коляску... и поставил в уголок... Мдауш... А сердяга инсайдер потом неделю икает и кусочками льда пысает в ожидании гостей. При этом – никакой ответственности! Ну, мнение же может не совпадать, так что всё шито-крыто. Ещё эти господа никак не гарантируют в случае чего анонимности, хотя по-хорошему надо бы, но тут, видимо, вступает в дело наше знаменитое крючкотворство и взаимоисключающие друг друга ФЗ, подзаконные акты и прочие шедевры законотворчества в области свободы и несвободы слова, предоставляющие широчайший простор как для поиска лазеек в них, так и для трактовок их положений в нагибательном ключе. Далее без малейших прикрас надо отметить, что они достают звонками буквально всех подряд: от реально причастных и компетентных спецов до откровенных клоунов-популистов, не обладающих никакими знаниями по сабжу, но распиаренных народной молвой либо обвешанных регалиями, мгновенно придающими вес и авторитет абсолютно любой сказанной ими ахинее. У действительно разбирающихся обычно есть дела поважнее общения с прессой, а то и нет на это полномочий из-за скованности бюрократией. Так и появляются потом у нас приснопамятные дилетантские перлы вроде «Доки 2» и всяких других синих китов от медиаэкспертов.

    Ну и самое отвратительное: способ «доения» знатоков – это не спокойное и вежливое интервью, а почти всегда хамская, назойливая, докучливая и торопливая ковровая бомбардировка зачастую предельно глупыми вопросами а-ля «почему вода мокрая?». Надо ли добавлять, что вопросы эти часто задаются не только не по адресу, но ещё и в самое неподходящее для этого время? И днём на работе покою от них нет (особенно когда ты именно с ними и работаешь ха мда ты такой лох посмотрите на него), и ночью эти хулиганы тебя с тётки снимут, одарив бессилием на сутки, и когда любое отвлечение от происходящего вокруг запросто может стоить тебе жизни. Особо памятен случай, когда я стоял весь увешанный тяжеленными объективами и камерами по колено в слякоти, а в мою сторону на скорости ~300 км/ч нёсся дьявольский «рашпиль» – 35-тонная ревущая масса металла, топлива и взрывчатки, вполне способная размолоть меня в фаршик или порвать в клочья одним только своим звуком, и лишь в последний миг пробежала мимо – и в это время со мной отчаянно хотел пообщаться парень из %известное новостное агентство%. Надо было дать ему послушать, как взлетает Су-24, чтобы он оhuел там в своём кабинетике. Есть мнение, что самому доставучему и результативному «звонарю», выбесившему как можно больше людей, полагаются надбавка, благодарное прикосновение директорских губ к отсиженной, уплощённой заднице, Пулитцеровская премия и именной кратер на Луне впридачу – ничем иным объяснить такое рвение я не могу.

    Долго строить предположений о том, что у меня хотели вызнать, не пришлось. «Вот как пить дать, – заранее рассердился я. – Щас спросят за какой-нибудь упавший летак». Однако тётенька на линии весьма удивила:
    – Прошу Вас как эксперта (!) дать комментарии по следующим темам. Первая: как Вы знаете, запущен и полным ходом идёт процесс интеграции ОАК – Объединённой авиастроительной корпорации – в состав госкорпорации РосТех. Как Вы считаете, что изменится для отрасли в целом и для отдельных подразделений-дивизионов ОАК в частности? Какого качественного и количественного эффекта планируется добиться с помощью такой масштабной реорганизации?
    – М-м-м... Ну, это... – теперь я об этом узнал и был в полнейшем ahue с таких вестей; попытался вставить хоть слово, но труба вещала нон-стопом, по обычаю не притормозив хотя бы разузнать, а было ли мне удобно и вообще угодно разговаривать.
    – Второй мой вопрос будет относиться к судебному делу по иску, поданному генеральным директором %довольно крупная авиакомпания% к его бывшему сотруднику по причине хищения тем личного имущества директора. – заявила телефонистка. – Можете ли Вы дать оценку того, как это отразится на престиже компании, на операционной деятельности по выполнению коммерческих пассажирских авиаперевозок и на экономических показателях? Чего ожидать от ближайших партнёров по бизнесу?
    – Ф-ф-ф-ф... – я уже начал прикидывать, как бы повежливее выслать въедливую собеседницу. В бизнесе в принципе не может быть никаких партнёров – и даже я, троечник по экономике, это знаю. Чему там этих гуманитариев учат?!
    – И что можете сказать по поводу недавней трагедии, случившейся в аэропорту Домодедово с самолётом Ан-148 Саратовских авиалиний? Доверяете ли Вы выводам межведомственной комиссии? В чём, по-Вашему, кроются причины трагедии? Почему катастрофа вызвала такой громкий общественный отклик?
    «Во! А я-то уже начал волноваться... Наконец-то! Ядрёна Ерёма...»
    – Извините, не готов отвечать на такие вопросы.
    – Мы хотим записать Ваши комментарии и выпустить в эфир, который начнётся через... десять минут. За это время Вы сможете подготовиться. – доложила телефонная барышня.
    «Ну спасибки за такие маленькие милости! – выругался я шёпотом. – В универе б так баловали на защитах, растудыть его в массандру на турбине низкого давления в солидоле до гидроудара... Записать они хотят! Ниhuja они там всё зарешали! А я, например, хочу их труба шатать – так что же мне теперь делать?!»
    – ...Майлз из Канзаса уверена: брокколи – не капуста! То, что каждый из нас знает под видом всем известных пучков, на самом деле является не частью растения, а сложным мыслительным аппаратом наподобие головного мозга. – вставил свои пять копеек телеприёмник, всё это время неразборчиво бормотавший на фоне, но вдруг ставший прекрасно слышимым. – Существует гипотеза, согласно которой эта овощная культура проникла на Землю извне, но ассимилировалась с нашими растениями, видоизменилась и утратила способность...
    У меня уже изжога началась, ей-ей.
    – Знаете, девушка, я сейчас не могу разговаривать. – как можно дружелюбнее заявил я, даже почти что не картавя, но охотница до сенсаций не собиралась слезать с меня живого. Ну, вы помните: премия, кратер имени себя... Может, даже путёвка на Море Москвы!
    – Что, даже полторы-две минутки не найдётся? – в интонациях «звонарки» послышалось неподдельное удивление отказом прославиться и попасть в телевизер на потеху маме. – Это ведь не займёт много времени!
    Но я уже нажал на «отбой». Тётенька с известного канала осталась с носом, но наверняка спустя всего минуту привычно вызванивала кого-то ещё, чтобы уж тот наконец пояснил ей за интересующую hujню. В конце концов, наверняка ей приходилось выслушивать и куда более категоричные отказы с указанием непечатных адресов и векторов развития.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть восьмая.
/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть шестая. Конец пути... или просто тупик.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.
Часть, типа, шестая.
[многабукав]
    Сна больше не было – не приходил, псина этакая сутулая. Цвет настроения – бурый... Состояние стало совсем не рабочее и не конструктивное, – как говорится, ни в vulva, ни в Красную Армию – а ведь мне ещё предстояло деловые дела делать! Это ж минимум сутки надо было слить в утиль, чтобы хоть просто прийти в себя после такого... От сидения в планшете толку не было особо: свежие наитупейшие мемы про POMPAZH не сильно радовали глаз, зато в случайно попавшейся англоязычной заметке по микробиологии вдруг нашлись неведомо откуда знакомые термины липаза, протеаза, фолдинг белка, протисты и всякие другие страшности, мягко окунувшие меня в тёплые минувшие годы. Таинственной неразгля... неразличи... э-э-эм... Так. Безогляд... Нет! Непрогляд... Вот, блин! Не... На... Не-на-гляд-ной – во! Ненаглядной на экране больше не появлялось, потому что было боязно даже лишний раз не то что наглядеться, но и повспоминать, какая она обличьем – не хватало ещё, чтобы она заикала или расчихалась среди ночи от того, что её кто-то там всуе помянул. Это, конечно, прекрасный и подходящий для воспоминаний человек, но иногда так с него залипаю, что хоть RESET жми, а такой кнопки у меня отродясь не было – мама с папой мне её не сделали. Красавица Соня тоже бессонно маялась и неподвижно бдела, оборотясь к окну и явно снова переживая учинённый пикаперами стресс: опасалась, что захотят взять волосатый реванш... Когда её осветило беглым пучком света от одиноко торчавшего где-то во Владимирской области фонаря, в её профиле камеи было видно лишь граничащую с полным безразличием усталость. Софочка словно день и ночь слушала Лану Дуралей, пост-югославские патриотические песни или эталонной жырноты слудге. Импульсивное желание подойти и вежливо справиться о её самочуйствии пришлось задавить: из нервного оцепенения её это точно не вывело бы, да и я в таком случае чем отличался бы от непокорных зусулов Пупселя и Вупселя? Да ничем, окромя вывески и чуть более обширного словарного запаса. Смысл моих действий был в том, чтобы даровать ей хоть какой-то покой, а не нарушать его. Девица сама разрешила мои сомнения: достала из сумочки что-то, запила водой и как-то сразу обмякла, повалилась навзничь, из Сони тут же обернувшись засоней. Хватало в этом зрелище и умилительного, и досадного...

    Подzaebал уже слегонцушечки весь этот сюжетный твист, но читатель-то уже понял, до развязки ещё далеко, не так ли? «Самое крутое впереди-и-и, до него осталось полпути-и-и!»...

    Меня в этом убедил Брат Забрата, что снова явился на сцену и застыл возле меня. Подошёл он осторожно, буквально порхая, дабы не издать ни звучка, и помялся секунд пять, глядя куда-то в окно и странно мигая – это подбор правильных слов дёргал его за ниточки. На мгновение показалось, что это не совсем ещё конченый чел пришёл извиниться за вольности с my lovely girlfriend, но всё же это было бы из разряда фантастики. Ни черта подобного! Он просто слишком буквально воспринял это моё 'you can ask me' и всё-таки припёрся что-то просить.
    – Excuse me, please, – зарокотал он. – Can you help me?
    – Ну, давай, бомби, бессовестный. – усмехнулся я. – What is it?
    Интурист продемонстрировал изрядно переломанный блок питания, показал его со всех сторон, сунув его мне прямо под нос. Ну, так начальник заводской приёмки отчитывает рукожопого работничка, допустившего лютый брак в сборке... Из речевого аппарата чужеземца донёсся некий полуритмичный речитативчик. Видать, они там в своих цыганских трущобах живут в перманентном рабстве у бита дубинок по щитам и голоса улиц. Он чуть руками рамсить и кастовать не начал как заправский рэпер...
    – The drunk guy has thrown it... it's totally broken. May I use your charger for a little while, please? Otherwise I can't call my Moscow friends to meet me.
    Значить, так: он занял розетку в хвостовом тамбуре, но пришёл грозный набуханный Андрюха со своим телефоном и вышвырнул чужой вместе с зарядником и владельцем. Ну штош, сработал Третий закон Поцыка о действии и противодействии по понятиям: «Ты выёbывался – я те pizdы дал!». Почти мгновенная карма! Адвентист в чём-то был прав... Порывшись в сумке, я нашёл мою гордость – двухамперного монстра, увы, практически бесполезного в такой немощной сети – и вручил туристу, чтоб тот попомнил доброту и щедрость уральской душы, мысленно пригрозившей ему всеми муками ада в ЛОВД, если с устройством что-то случится. Тот вяло поблагодарил, сказав, что принесёт обратно через a half of an hour в целости и сохранности, и благоразумно направился к розетке возле проводницкой – подальше от сидельца. Чуть погодя к нему присоединился и Забрат. Это хождение за три кубрика меня напрягло и категорически не устроило. Дранкель и Жранкель поминутно заглядывали в неосвещённый проход в мою сторону, ожидая, когда я сдам свой пост и буду отдыхать лёжа (Не снимая снаряжения и не раздеваясь – см. Устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, глава 7 – прим. ред.). Они явно задумали какую-то беззаконную пакость, и her знает, что именно у этих долботрясов было на уме... А вдруг у них произошёл надлом сознаний из-за того, что им, таким ценным, не фартануло? Может, их моральный кодекс или законы шашлыка предписывали непременно наказывать неподатливых женщин? Я, конечно, тот ещё лыцарь на облысевшем коне, но всё же решил понаблюдать и в случае чего не пущать: взялся за роль – так играй уж до конца... Для этого не нужно было верить в какое-то там соседово предопределение судьбинушки, кинувшей меня в поезд за тем лишь, чтоб я защитил там незнакомую самку от посягательств двух кукурузных вакидзаси на её суверенитет. И мне не больше всех это надо было. Просто обстоятельства сложились именно так, а моя жызненная феласофия затребовала от меня не забивать болта, дабы хоть что-то исправить во всём этом пердимонокле. Когда всем кругом поhuj, обязательно должен быть кто-то, кому не поhuj – это закон такой вселенский, если что. Конечно, самоотверженно войти в горящий дом без спецкостюма, чтобы с большой долей вероятности пополнить список жертв собой было бы выше моих сил. Или там вытаскивать, не умеючи плавать, провалившегося под лёд ололошу... Но пресечь действия очевидн злыдней вообще ничего не стоило: просто смотреть и наблюдать – очень простое занятие, которое по плечу любому. Ну проявилась вот спонтанная любовь к ближнему, да – и что вы мне сделаете? Я в другом городе. Не забыл я позаботиться и о себе, заготовив «баллон» и мобилизовавшись на любое возможное противодействие. Россия – не для грустных... Россия – для бдительных. Нет, конечно, я не планировал искать эту удушающую игрушку в ход в узком пространстве вагона, но один только угрожающий вид наставленного жерла баллона с красной кнопкой мгновенно отрезвляет девять мерзавцев из десяти.

    Приближалась Рязань, и наросшие на путях знаменитые грибы злобно глядели на поезд из-под пластинчатых шляпок, обещая когда-нибудь отомстить людям за сомнительные удобрения... Последние три часика пути Забрат и Брат Забрата заговорщически шептались, по очереди пользовали зарядку, которую ни хрена не вернули в срок, и совали свои носы в темноту вагона, раз за разом натыкаясь на настырный силуэт "долпиздоша". Мои труды полуночные, можно сказать, были вознаграждены прельстивой картиною: когда София по-котячьи гибко вытянулась, перевернулась и смешно упёрла в ровный белый лоб запястье правой руки, нельзя было не очароваться – так, вполсилы, дабы не оскорблять чуйств к необыкновенной. Как можно было такое чудо оставить сексуально распетушённым гадам на поругание?! Как дворянин, не мог допустить!.. И вот когда я уже оставил всяческую надежду на благополучный исход рейса и потерял счёт времени, реальность наконец сжалилась: ярко вспыхнули потолочные лампы! Это означало практически финишную прямую, вход в глиссаду, проблеск света в конце тоннеля – называйте как хотите. Наступила стадия ажитации. Наверное, так же торжественно-радостно чувствовал себя майор Гагарин, когда пугающий своей противоестественностью космический полёт был окончен, родная Земля в иллюминаторе становилась всё ближе, а чёрный и дремучий космос остался там, где люди привыкли его видеть тысячелетиями. Но лишь немногие пассажиры под действием света нехотя задвигались, звучно зевая, отгоняя липкие сновидения. Проводники были вынуждены бегать и шлёпать по телесам, пихая в сонные рожи билеты и непременно получая ответные оплеухи. Живительная паника у заспанных улиточек началась чуть ли не в последний момент, когда миновали Воскресенск и уже подъезжали к Раменскому. Дамочки еле-еле очнулись с сильнейшим сушняком, поругались между собой и пошли будить подопечных... Дитачки просыпались с совершенно отсутствующими инфракрасными глазами и вид имели сомнамбулический. Одна из девочек – которая Маша, злобное дитя Instagram'а – потеряла за ночь свой айфон; девайс обнаружился где-то на полу, но Маша, подняв его, удачно нашла ещё и угол стола, посадив себе хороший фингал. У семи нянек дитё без глаза, ваистену... Разошедшаяся мамаша Маши явно не собиралась утешать ребёнка своим криком. Тут же страшинами детского подразделения внезапно обнаружилась полная невозможность организовать и себе, и личному составу помывку из-за полуживой очереди длиной в весь вагон, в чём немедленно во всеуслышание были обвинены политический строй и лично президент, система налогообложения, оставшиеся дома мужья и неблагоприятный угол между Сатурном и Нибиру... Проспавшийся Андрюха мрачно бродил из угла в угол с полотенцем в руках, плохо соображая, как попал в поезд и зачем куда-то едет вместо того, чтобы впахивать на вахте. Завидев его, дикари-кебабы внезапно обрели совесть и пошли по местам, более не стараясь подкараулить Сонечку. А той, кстати, на месте и не оказалось: во всей этой сумятице она каким-то образом умудрилась успеть сдать бельишко и удачно заскочить-таки в умывальник. Ну не промах девица, совсем не промах...
    – Thank you so much, man! – заявил сам Забрат, ранее брезговавший общением со мной, и лично вручил мне моё имущество без признаков поломок и повреждений. Растрогал... – A bit too long, sorry.
    – Да you're welcome, ёпт... – ответил я, запихивая зарядку обратно в сумку. Кашлял я на эти их извинения и спасибочки...

    Сосед бодро спрыгнул с полки, вкинулся в мастерку и снова заулыбался, даже не пытаясь умыться и вернуть тряпьё. Взявшись за очередной фрукт, он провозгласил:
    – Ну что, почти приехали! Ждут тебя, наверное?.. Друзья и приключения!
    – Хм... Может, и ждут... Да я по делам, вообще-то, а не тусоваться... – заморгал я, задушил в себе некий весёлый мотивчик в соль-мажоре и подумал: «Ай, спичка те в язык! Хватит с меня приключений! Бляха, только-только успокоился, а тут уже колдуют очередную кулстори!..».
    – Какие ж такие дела, если в такую даль ехать? – удивился сосед, срезая с яблока шкурку одним длиннющим серпантином.
    – А, это... Как там... Типа, бешеной собаке и семь вёрст не крюк.
    – Ясно же, что на встречу едешь. По глазам видно – заблестели! Ну, ладно, не буду вытягивать из тебя... Ох, ты в окно взгляни!
    Ну, взглянул... Это было непросто: стекло стремительно запотевало – виной тому была либо осенняя прохлада, либо скопившиеся за ночь Андрюхины парниковые газы. За окном плыла только предрассветная тьма, высокий виадук и большая синяя неоновая надпись «Фортуна» на станции Люберцы-Первые. Поезд упорно шёл дальше, пронзая районы, кварталы и раскрашенные идиотскими граффити жилые массивы ближнего Подмосковья. Я, не будучи французским классиком, никогда не был склонен романтизировать любую происходящую вокруг меня hujню, но внеплановый приступ серендипности подсказал, что фортуна осталась позади далеко не только в виде газовой трубки под напряжением и что произошло это уже давненько, однако был ещё шанс что-нибудь с этим сделать; собсна, и приехал-то я именно для этого. И глаза опять меня выдали, сдали со всеми потрохами. Вот ведь...
    – Красота, скажи же? – не унимался сосед.
    – Ага... Красота... – признал я. Красота явилась в соседнее отделение умытая, переодетая, причёсанная, выглаженная... Накрашенная умело и аккуратно, в меру и изобретательно: +100 к шарму, +200 к удачной сессии. На ушах Софии вместо серёг и дошираков повисли миниатюрные павлиньи перья – довольно странное украшение в нашем XXI веке. Есть ведь ещё женщины в русских селениях, оказывается!.. А я, зар-раза, всего один и при том трудноразделим как атом – на всех не разорвусь, а если и разорвусь, то только из-за самого-самого злого нейтрона, да и her его знает, что там от меня после такого останется. Подумать только: принял с самого начала за безмозглую и разбитную малолетку! Ошибочка вышла, каюсь... В иное время и в другом месте эта то ли девочка, а то ли виденье обязательно вызвала бы у меня отвал башки, но не теперь. Башка моя давно уже отвалилась из-за неразле... непролаз... неразглядимой?.. Вечно забываю это слово... Всё же у непривередливой магия гораздо сильнее, и никакой гибкой юной милочке не удалось бы меня переколдовать.
    – В общем, ты отличный парень! Буду молиться за тебя, отвечаю! – горячо пообещал мне сосед. Его красивые женщины, видимо, интересовали сугубо с метафизической точки зрения.
    – Кхе-кх... Ну, э-э-э, спасибо на добром слове... – я аж поперхнулся. Конкретно этих божеств, наверное, не стоило беспокоить даже по таким пустякам, как мои неурядицы. Как-то не было уверенности во вменяемости такого высшего вмешательства...

    Пассажиры весело зашелестели и загомонили, мельтешащими движениями и толкотнёй придвигая к выходу пожитки и вовсю предвкушая особое таинство превращения в москвичей. Я же разыскивал глазами Казанский вокзал исключительно с тревогой, справедливо ненавидя его за беспрецедентный интернационализм, насвайные плевки и запахи всех-всех плесневелых жопных сыров, полторы сотни лет въедавшиеся в камень и металл. Наверное, майор Гагарин точно так же с ужасом наблюдал в иллюминатор приближение Саратовской области и панически тянулся к тумблеру катапульты... И когда поезд, скрипя тормозами, наконец замедлил ход и издевательски долго катился по инерции до полной своей остановки, я сидел смирно и наслаждался последними мгновениями спёртого плацкартного воздуха, вдыхая его предельно жадно и как можно глубже, настраиваясь совершить марш-бросок. Покинуть это ядовитое место надо было быстрее, чем пропищала бы рамка металлодетектора у скучающих дылдоватых охранников. Атмосфера «Казы» даже мне, уроженцу металлургической дыры и астматику со стажем, была противопоказана.

***


    Первый же, blyat', тревожный звоночек прозвучал миниатюрными курантиками практически незамедлительно. У порога Забрат и Брат Забрата о чём-то взбаламученно общались с проводником: парень кое-как пытался объяснить, неловко и оправдательно разводя руками («Мальчик рассказал жестами, что его зовут Хуан» – прим. ред.), что после длительного воздержания в полтора дня они должны оставаться на месте и чего-то ждать, а не бежать поскорее ловить простодушных дурочек на московских улочках. Услышав слово «полиция», они сникли и прекратили протесты. Пахнуло жареным...
    На выходе я чуть не столкнулся лоб в лоб с забывшей что-то эзотеричкой и отскочил в сторону, ступив прямо в ядовито-зелёную лужу какого-то термоядерного пойла, заботливо пролитого специально для меня в количестве никак не менее пары литров.
    – Блин!..
    – Ой, извините... – холодно проговорила дама. – Я не заметила.
    Кажется, то была кровь Чужого... Она легко могла разъесть мне ботинки. Пришлось протирать.
    Другие дамочки муштровали встрёпанных дитачек, выстроив их в колонну "похрен" в направлении "нахрен":
    – Карманы застегнуть! По сторонам не смотреть! Смотреть только вперёд! Держаться за руки и не отпускать!
    София прихорашивалась, глядя в зеркальце, но забросила макияж и выпялилась в мою сторону, словно это не я, быдло лысое уральское, выполз из поезда и стал вытирать подмётки, а августейший из королей в злате-се́ребе сошёл с полотна Лиотара и присел счистить с сапогов отпечатки уст восторженных подданных. Ноги уже было выпрямились и понесли меня совершить акт обмена дипломатическими любезностями, но прямо тут же стали ватными: ко входу в вагон приблизились двое околоточных из линейного отдела и некий тип в штатском с ксивой наготове – очевидно, уполномоченный по делам интуристов. Весёленькая троица прошла мимо и исчезла в недрах вагона... Штош, начальник действительно зарешал, и двоим аксакалам выпало покататься не только на поезде, но и опробовать стеклотару.
    Выскочившая из поезда дама просто пылала гневом. Завитые волосы её развевались знамёнами, а голос гремел как шестиствольный миномёт:
    – Соня, ну-ка иди сюда! Хорош краситься!
    Когда они оказались рядом, нельзя было не заметить между ними сходства: несомненно, девушка была дочерью этой альтернативно верующей. Одинаковые осанки, пропорции, рост, позы, жесты, голоса... И ругались они по-свойски, как могут только кровные родственники, у которых конфликты и перепалки – обычное житейское дело. Только вот большая часть красоты явно перепала Софии от отца. И подход к срачу у них разнился: мамаша пилила дочку раскатисто и грубо, а та колко и метко парировала, не повышая голоса и сохраняя видимое спокойствие, что всегда особенно злит любого оппонента. В криках эзотерички проскочило много интересного: «Когда это мы спали? Мы ж за вами смотрели! С вами не поспишь особо, знаешь ли!», «Своих родишь – поймёшь!» и «Вся, blyat’, в отца – такая же дура!». Доча опустила голову, явно признав за своим генотипом такой грешок. Отношения с батей в этой семейке явно были больной темой. Типовой, в общем-то, случай, когда huёвая мать ненавидит своего ребёнка просто за то, что тот "пошёл породой" не в неё, а поэтому скидывает на чадо свои косяки, презирает и оскорбляет как можно гаже, не гнушаясь бить ниже пояса.
    – Лен, ну чё у вас там? – замычала одна из вожатых, но вопрос потонул в крике. Ответа не последовало, так как Соня, видимо, как раз закончила рассказ о том, что случилось.
    Испепеляющий взгляд кудрявой дамы с похвальной быстротой разыскал меня в толпе и ударил прямо промеж стёкол очков точь-в-точь как луч лазерного дальномера. Оп-па!.. Системы и моторные функции тут же перешли в экстренный коллапсирующий режим, при котором иголку в одно место даже молотком не забьёшь... Назревала нешуточная расчленёнка. Будь у сумки рот, она б заорала что есть мочи – так сильно я стиснул её ручки, кляня своё геройство на чём свет стоял. Объясняться со взбешёнными женщинами по поводу их дочерей совсем не входило в мои планы на ближайшие несколько дней, а то и месяцев... А может, и лет. Это, конечно, не так опасно, как заглядывать в пасть голодному тигру, балансируя при этом над пропастью на натянутом канате... на одной ноге... и той в капкане... но всё же есть в этом неслабый такой элемент риска. Кого когда-нибудь казнили – тот поймёт.
    – Елена Сергеевна, София Алексеевна, зайдите, пожалуйста, в вагон. – спас меня невысокий крепыш в форменном парадном мундире РЖД, высунувшийся в дверь – судя по всему, тот самый генеральный зодчий поезда... Бежать, бежать, только бежать!.. Поскорее слиться с разношёрстной публикой! Адреналин растёкся по венам; я враз избавился от oherения и зашагал прочь. А за спиной раздались легкие шлепки бега. Ну, что ещё оставалось? Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она... И ведь оглянулась! София потрепала меня по плечу и выдохнула:
    – Подождите...
    – Жду... Но, Вы знаете, я спешу...
    Это была неправда. Московский метрополитен им. В.И. Ленина ещё не открылся, а на побывку меня ждали только через четыре полных часа. «Автобусы не ходят, метро закрыто, в такси не содют» – раннее столичное утро, иттить-колотить! Не удалось мне её надурить, и она отколола вот чего: натурально повисла у меня на шее этакой медалью за отвагу, согнув вдвое и чуть не сорвав с плечей рюкзак – хвала, опять же, импульсам, моментам инерции, принципу подкидыша д'Аламбера, старикам Ньютону и Гюйгенсу. Силищи в ней при таких небольших габаритах оказалось порядочно! Было ну очень приятно, но неужели она не понимала, в какое место мне ветер дул?! Неиллюзорно и обозримо маячила пара-тройка неприятных актов дачи показаний в ЛОВД, все эти «с моих слов записано верно» и подписи, и ещё поди знай, кого в итоге виновным назначат... И потом ещё презлая беседа с потомственной колдуньей... Тут и безногий сбежит без оглядки. А то, что на меня благодарно кинулась девица, которую я неосторожно уберёг и именно из-за которой мне всё это и грозило, вынуждало бежать в два, в три раза быстрее! Поехал, blyat’, по делам...
    – Спасибо Вам за всё! – с неистовой скоростью разразилась словами Софи, встревоженно озираясь.
    – Да не за что, как бы... Я по сути-то ничего и не сделал...
    – Я ж видела ночью, что Вы сидели рядом... Кхе. Так. Вам лучше поспешить, пока вас как сви... свидетеля не привлекли. Вы, наверное, не для этого ехали («Ещё и язвит! Смешно, pizdeц... Обхохочешься просто...» – подумал я). Специально не спросила, как Вас звать, и если спросят, мне нечего будет ответить. Мама там себе уже чего только не надумала. Знаете, где метро?
    – Я тут не впервой. Да не переживайте так...
    – Поторопитесь! – перебила Соня и слиняла. И догнать бы её, поймать за тонкое запястье и утащить подальше от чеканутой мамаши, но я лишь пожелал ей и дальше быть во всём похожей на батю, кем бы он ни был, ибо ветвь её маман явно была тупиковой. Чао, бамбино, сорри! Может, и правильно сделала, что не узнала, как меня по имени-отчеству, ибо героям нередко надлежит оставаться безвестными для их же блага, да вот только установить меня не было проблемой благодаря бумагам у проводников. Я стартанул так резво, что вездесущие вокзальные бомбилы сами от меня отскакивали. Народная мудрость гласит: «Сделал доброе дело – делай и ноги!», потому как в обществе, где грань между пальцем и жопой необычайно тонка, ни одна добродетель не остаётся безнаказанной. И кто только насадил этот гнусный порядок, при котором даже самые честные и благородные поступки вызывают в нас чувства вины и стыда, а у других встречают не одобрение, а вовсе даже осуждение?.. Чушь какая-то получается: причинил добро – получай звизды; причинил зло – получай звизды; проигнорировал – тем более получай звизды; позвонил куда следует – ябеда, так что получай звизды! Где бы ты ни был, что б ты ни сделал – получай звизды вне зависимости от. Инвариант, имеющий под собою методологические и идеологические пороки, так что лучше нигде не будь и ничего не делай... Все так уже привыкли жить по пацанским шаблонам «моя хата скраю», «не видел, не знаю», «а как бы чего не вышло», «стучать западло» и «Господь терпел и нам велел», что любой, кто не засовывает язык во фланец пред лицом беспредела, немедленно подымается на вилы. Не за это деды воевали, ой, не за это!

***


    Права в мудрости своей присказка о том, что незваный гость вроде меня – хуже татарина. Хотя, это как посмотреть: хуже татарина только татарин, желающий выиграть билеты на концерт Гальцева за репост... Короче, хоть я и не татарин, Москва оказала мне прохладный приём: обильно окропила мерзким дождичком и обдала не на шутку пронизывающими шквалами при температуре едва ли выше пяти градусов. Никогда ранее я не бывал в столице в это время года и слабо представлял себе, что там тоже бывает ненастно, холодно и сопливо – сложился стереотип о том, что столичный климат всегда солнечный и жаркий, а если и нет, то хотя бы теплый. Мы, уральцы, не сильно избалованы погодными благами, но даже с этой довольно привычной погодки нормально так заколотило (ага, почти двое суток на одном только чае!). Околел я как цуцык всего за какой-то час. Рассвет (точнее, некоторое осветление окружающего мира) традиционно застиг меня на Фрунзенской, напротив НЦУО, где на дебаркадере спал стоя вахтенный-лейтенант. Над Земляным Валом же по небу полосами расходились следы борьбы атмосферных фронтов: нижнюю кромку облачности словно исчертила некая пилотажная группа Frecce Monochromi. Слой инверсии низко прижал к земле дымное марево машин вперемешку с моросью, и сквозь эту завесу едва можно было разглядеть макушку сталинской высотки у Красных Ворот даже от самого её подножия. В оглушительной подземке резко ожила отдохнувшая мигрень, подруга дней моих, и с новою силой ударила теперь уже под оба глаза. Мир даже как-то потускнел с боли, хотя он и сам по себе был не то чтобы уж очень сильно лакокрасочный. Цитрамона на положенном ему месте не оказалось – остался в вагоне... Как нельзя кстати через дорогу оказалась большущая аптека, только-только открывшаяся с ночёвки, но добраться до неё было весьма непросто: путь преградила толпа весьма недружелюбной хипстовато-метросексуальной молодёжи, окопавшаяся возле какого-то модного салона. Сквозь сборище пришлось пробиваться буквально локтями и кулаками, так как это оказалась некая очередь, где никто не желал терять своего места, словно там раздавали нечто архиважное для жизни – жратву или тёплые вещи, собранные социальными службами и благотворителями. Подростки хоть и напоминали бичей, но всё же не пахли, а их дырявые штаны и блузки из добротной ткани были атрибутом самоназванной богемы и писком моды – это нынче называется мерзотными словами «шмот» и «мерч». Стоили эти обноски, наверное, целое состояние, потому что их надорвал и распорол особыми золотыми ножницами со стразами сам именитый кутюрье мсьё Антони́ де л'Ямур Тужюр Жопа-Бонжюр из Страусбурга.
    В аптеке было уютно, тепло и пахло любимой медициной, так что я мигом «поплыл» и бросил бесплодные попытки найти искомые таблетосы среди гематогена и презервативов, просто сделав заказ. Выглядел я, должно быть, не лучшим образом, ибо смекалистая и добродушная дородная аптекарша участливо спросила:
    – Может, Вам водички дать?..
    – Нет, спасибо, у меня есть. – я показал на прицепленную к рюкзаку бутыль, не стал строить из себя неуязвимого Рембо и сейчас же употребил сей допинг, предварительно разломав таблетку надвое (Одна половинка от головы, другая от жопы. – прим. ред.).
    – А скажите, что это за зверинец такой толпится? – спросил я, насилу улыбнувшись.
    Аптекарша воздела очи горе:
    – Это очередь за новыми айфонами... Со вчерашнего вечера стоят.
    – А, ясно... От этого лекарства без рецепта уж точно не отпускаются... Ну, спасибо!
    Работница ещё раз внимательно оглядела меня, словно вспоминая, не крал ли я фунфыриков, спрятала внезапно возникшую понимающую лыбу и ответила со смешинкой:
    – Хех, не за что. Приходите ещё!
    Неизбежно надо было ещё раз форсировать реку того киберпанка, который мы с вами заслужили. Эти прогуливавшие школу мальчики и девочки так взалкали понтов, что аж покрылись пузырившимися соплями, злобно сучили руками-ногами и матюгались в бессилии ускорить ход времени и приблизить сладкий миг открытия дилерского центра. Вычислительной мощности всего одного такого яблофона в 1988 году с избытком хватило бы на обеспечение полностью автоматического полёта целого полка «Буранов», но тридцать лет спустя она стала служить лишь для удовлетворения эго подрастающих мажорчиков, не знающих реальной цены деньгам. В этой среде значимость и статусность человека определяется лишь стоимостью его прибамбасов, а вовсе не тем, что заработано ценою крови, пота и здоровья; что обычно нельзя увидеть, пощупать, измерить и – самое главное – купить... Но их тоже можно понять: они просто идут по проторенному благосостоянием пути наименьшего сопротивления. Им не нужно покорять горные вершины, преодолевать тысячи километров ради мимолётной встречи с возлюбленным. И к чему взращивать в себе эти души́ прекрасные порывы и устремлять их куда-то – в творчество ли, в учёбу, в науку? Наher надо наступать на горло лености и испытывать муки творчества, заставляя себя писать симфонии, сталкивать нуклоны в ускорителях? И главное – зачем? Чтобы заработать себе на кусок хлеба с маслом? Пф-ф-ф!.. Родители и так бабла отвесят, и квартиру с машиной задарят, и от призыва отмажут, и попку обгаженную в Средиземном море искупают... Даже Золотая Рыбка сама в руки прыгает и смачно отсасывает, умоляя потом исполнить три рыбьих желания. Живут, blyat', на всём готовеньком и в ус не дуют, и при этом ещё умудряются страдать, горевать, топиться в алкоголе и коксе. «Труд – это для быдла!» – сказал мне ещё в школе вот такой же одетый с иголочки баловень судьбы и вытер о стену только что извлечённую из носа слизь, а после, наверное, этой же рукой обнял маму. Так ему ёbнуть захотелось, вот честное пионерское! Тé ‎же редкие самородки, что занимают призовые места на олимпиадах, занимаются исследованиями или обладают необычайной созидательной жилкой, обречены трудиться литературными неграми или сессионщиками за мизерную плату, доедать последний х... э-э-эм... грант без соли и неизбежно попадать в армию – туда, где полупокерные сявки пояснят им за жизнь, выбив все-все таланты из светлых головушк.
    Тиски боли приослабли, а в облаках обозначились очевидные прорехи, прекратившие дождь и слегка прогревшие воздух. Циклон наполнился, выровнялось давление. Так жить было можно, но не очень долго, так что последние оставшиеся силы сморщились для финального рывка.

    Девочка на ресепшне, подобно аптекарша, тоже орнула в голос, сверяя мою морду с паспортом, но сил всерьёз удивляться этому весьма подозрительному обстоятельству у меня уже не осталось. Чистенький и опрятный лифт вдавил меня в пол и унёс на одиннадцатый этаж. Дверь за согбенною спиной захлопнулась. Дорожная сумка упала бесформенной кучей, хитроумно застёгнутый рюкзак упокоился в неприметном уголке, а верхняя одежда аккуратно распределилась по перекладинам спинки стула и повисла в шкафу. Телефон и планшет присосались к хлеставшему из нормальной розетки потоку электронов. Зеркало в прихожей показало какого-то гнидогадоида симбиозноморфного, осунувшегося после длительного полёта в гиперпространстве: «Шёл по улице Тверской – сзади трахнули доской! Это ж что за мать ети – нельзя по улице пройти!»... Заскорузлая корка налипших на кожу испарений жопного сыра отваливалась кусками и шелушилась. Было очень легко оскорбить и разгневать таким варварством тамошнего genius loci, так что дорога мне была одна – наводить марафет и стираться (Стиральная машина «Бош»: взял в руки – и eboшь! – прим. ред.). И тут обнаружился ещё один сюрприз в виде тёмного пятнышка на левой щеке – уж не гематома ли? Цвет и форму нестойкое и явно искусственное пятно имело весьма настораживающие...
    – М-м-мамин ёжик. Да это же губная помада! Разрази меня помпаж... помада... чтоб её... – я принялся устранять несомненный поцелуй, лихорадочно соображая, кто и когда успел меня чмокнуть, хотя вариантов, в общем-то, не было. Новый интуитивный порыв подсказал, что помада должна быть аккуратно и учтиво оттиснута на салфетку, а не смыта невежливым мылом, будто какая-нибудь огородная или дорожная грязища. Подобные отметины обычно оставляются как минимум с уважением, а то и с чувством, в отличие от. «Вот ведь! Несколько часов шлялся с такой загадкой на лице – однако, такого у меня ещё не было! Значит, вот чего они все кекают надо мной сегодня...» А аптекарша-то, небось, подумала, что первый за день посетитель был еле жив после бурной ночи и только что попрощался со своей очень темпераментной пассией. Ну и что, собсна, в этом вообще смешного? Ну, коснулась девочка губами к щеке мальчика, ну, страсть любовная у них, наверное. Бывает такое. Ишь, злодейство прям... И зачем ржать-то над этим? «Ха, лол! Смотрите! У человека любовь! Небось, ещё и сексом трахается, стервец?! Гоните его! Насмехайтесь над ним!» – вот так, что ли?.. Ай да Сонечка! Не отпустила без прощального подарка...
    Далее: Осенью 2018-го. Часть седьмая.
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть пятая. Физик, лирики и 3,14дорасы.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.
Часть, типа, пятая.
[многабукав]
    Не знаю, сколь долго цеплялся за этот светлый образ, будто за спасательный бублик в океане уныния, но, пожалуй, порядочно: мне успела наскучить музыка, дамы забросили головоломку, а в вагоне зажёгся свет. Из нирваны выдернул вернувшийся сосед – случайно ткнул меня в правый локоть, когда вагон мотнуло перегрузкой. Планшет выпал из руки и заскользил по столику.
    – Ой, я не специально! – рассыпался сосед в извинениях и взглянул на фотографию, светившуюся на предельной яркости экрана. Щьорт поберьи, это было не для посторонних глаз!..
    – Да фигня, он же в футляре. – я молниеносно погасил девайс и убрал.
    – Дорогая вещь же. Всю жизнь работаю, а на такую не накопил...
    Сосед попытался что-то прочесть в моём сконфуженном обаяльнике и поинтересовался:
    – Девушка твоя?
    – А?..
    – Ну там, на фото.
    – М-м-м... Нет... – заколебался я как можно непринуждённее и опять почувствовал жар. – Ну, то есть, не...
    – Тоже ведь добрая, как и ты. Таких с первого взгляда вижу.
    – Пожалуй, да, очень, – подтвердил я в смущении. Да, а ещё очень милая и шутница – мама не горюй. Всё вспоминаю с любовью парочку ядовито циничных и малоаппетитных историй, которыми она со мной поделилась по доброте душевной в самом начале нашего знакомства. Рассказывала она их как бы промежду прочим, словно описывала обыденное – обычную поездку от о́тчего дома до универа или там содержание книжки... А я чуть было не вернул обратно ужин! Полагаю, будь мой желудок послабее, эруптивная колонна потягалась бы в эпичности с извержением Пинатубо. Героиня будто пыталась сказаться психической и спугнуть меня, да не вышло: тащусь с умниц, притворяющихся чокнутыми.
    – А что не так? – удивился сосед. – Как-то ты неуверенно, будто не рад, что...
    – Да нет, норма-а-ально всё! – с нажимом сказал я. Любому было бы ясно, что мне не хотелось о ней балаболить, но до въедливого адвентиста доходило как до жирафа.
    – Это ж хорошо! – воодушевился тот. – Чудо, раз девушка здорова! Пойди найди щас такую, которая не болеет всяким...
    – Ага... Кажется, Цой про это что-то пел. – подначил я.
    – Точняк! Во, точняк! Молодец! – оценил собеседник и одобряюще потряс указательным пальцем. – Знаешь, что к чему в этой жизни! Долой гулящих! Я давно говорю, что женщина должна рожать детей. А как рожать, если здоровье по кабакам да клубам пропито?! А нам завещали жить в семьях, давать потомство...
    – «Порвитесь и размежевайтесь». Или как там... – съязвил я себе под нос. Благо, сосед не расслышал.
    – И эта... эмансипа... эмансипирация! Женщина – хранительница дома и воспитательница. Так природой заложено! Особенно это развито у наших исконно русских женщин. Они у нас особенно ответственные в этих делах! А она ведь у тебя русская?.. – с подозрением прищурился сосед.
    – Ну, русская... – пожал я плечами. – Разве это имеет значение?
    – Наверное, нет... Лишь бы не забивала себе голову ерундой. К чему ей учёба и политика? Они ведь всё равно не понимают и не могут понимать там ничего. Это извращение традиций нам навязывают кровные враги. Извести хотят! Превращают наших молодок в хищниц-нимфоманок, чтобы они потом нам мозги морочили с целью личного обогащения. Знаешь же, кто такие нимфоманки? Женщин, которые не хотят рожать, надо наказать и перевоспитать! (Читать голосом Петра Иващенко: «Покайся! Sooqa нах! Ты испорчена, тебе нет спасения!» – прим. ред.)
    – Э-э-э... Ясно... – я, к стыду своему, знавал нимфоманку...
    В общем, ферштейн? Компрене-ву? Подвожу черту: нерожавшая женщина достойна только порицания. Наплевать на медицинские показания или убеждения – это не скрепно и баста! Эта бездуховная хабалка – враг Родины, потенциальная диверсантка и агентка Госдепа! Если красивая и следит за собой, что не можно глаз отвесть – ведьма! Сжечь! Но потом... Только детки, только борщи и принуждение! Никакой личности... Про Александру Коллонтай, первую женщину-министра, дядя, наверное, не слыхал, равно как и про Софью Ковалевскую – вдохновительницу, если что, самого Карла Вейерштрасса. И про Марию Кюри и её дочь Ирен, Лизу Мейтнер, Каролину Гершель... Про дочку Байрона, наконец! «Вы, Шариков, чепуху говорите!.. Безапелляционно и уверенно!»

    Некто заслонил собою половину кадра и впечатал меня в стену: это оказался очень высокий, крепкий и совершенно ужратый гражданин в зелёной футболке и спортивном трико – тот самый, с кем сосед спорил в тамбуре. Он сиял аки паяц, снова оказавшись в компании миссионера, с которым явно поладил. Несло от него основательно: бухал, видимо, долго и упорно, на закусь положив здоровенный выкусь и утратив координацию настолько, что где-то рассёк локоть до крови. Но раны не замечал, и не мудрено – столько вылакать...
    – О-о-о, а вот и ты! – загремел он по-медвежьи. – Спа...[рыг]...с-сибо тебе!
    – Да брось, Андрюх! И ты хорош! – откликнулся сосед. – Все ж мы равны пред Всевышним.
    – Всевы... Да! – гаркнул Андрюха и закивал чернявой курчавой головой на могучей шее. – Ты меня вы...[рыг]...ыручил. Как приеду, blya буду – тут же и обра...[рыг!] тно. Незачем душу на грех брать! А ну и her с ними, с бабами! Так ведь?! – за подтверждением данного посыла он обратился ко мне, обдав палёными миазмами.
    – Точно, Андрюх! Но ты иди, иди, поспать тебе надо! Арестуют же! – увещевал сосед, придержав алкаша, чтобы тот не упал на меня. – И руку вон поранил, посмотри Надо забинтовать...
    Андрюха играючи попытался куснуть себя за сгиб, обтёр рану об зелёную ткань, оставив изрядное мокрое тёмное пятно, и заявил:
    – Х-х-hujня война! Главное – эти... как их... В общем, да! Пошёл полежу. Что за пол тут неровный... Ух, я им!.. Приходи, брат! Ещё [рыг] поговорим...
    Пожав краба соседу (я увидел, что Андрюха тоже чалился и не так уж давно) и даже мне протянув разрисованную лапищу, он поковылял в конец вагона, орнув на опрометчиво возникших в проходе потомков янычар, снова отправившихся чревоугодить.
    – Да... Чего только с людьми не бывает. – произнёс сосед облегчённо, проводив здоровяка глазами. – Андрюха хороший, но пить ему нельзя. Он из-за пьянства чуть не сглупил! Хмель без меры выпускает шайтана, а тот изобретает в человеке злобного зверя.
    – А что это он хотел сделать такое? – наигранно увёл я разговор подальше от планшета, отгоняя от себя Андрюхин «выхлоп». Ф-ф-фу... И правда: крепкое пойло – изобретение шайтана, хотя оно и меркнет перед карбоновыми барабанными палочками, интегрированием по методу Эйлера, надувными любовницами и бронетягачом АТ-Т.
    – Да вот из тюрьмы он недавно вышел – сидел за налёт. Сказал себе: всё, завязываю! Ну, ангелы шепнули, что так нельзя больше. Ему пошли навстречу и устроили на работу, и поехал он вахтовать, зарабатывать честным трудом. – Он шлёпнул по колену в негодовании! – И тут ему рассказали, что ему жена давно изменяет... С его братом! Представляешь? А он давно уже подозревал. Бросил всё и прямо с работы – к ним. Брата хотел прирезать, а её – наказать.

    Ох, ма-а-амин ты ёжик! Санта-Барбара отдыхает со всеми своими рабынями Изауры с Сансет-Бич. Посторонись, бразильское мыльное кинцо! В России люди живут полноценно: загулы, приключения с криминальным колоритом, соития со всеми подряд, семейная вендетта – и всё на фоне бухла! Всё по заветам нового времени. Наверное, неправильный я гражданин своей страны, раз живу в строгом соответствии с буквой закона и не напиваюсь... На что трачу свои лучшие душевные ресурсы?! На музыку, поиск чего-то хорошего вокруг, да на редкие меланхоличные вздохи по той «птичке», когда рассчитывать длины волн отражаемого ею света становится особенно тяжко. Тоска с λ = 540 нм...
    – Я его отговорил. – продолжал сосед. – Братоубийство даже хуже убийства. Вспомни Каина и Авеля! Повторение первородных грехов лишь умножает существующее в мире зло... Еле переубедил его, но теперь он такого не сделает.
    – Ну хорошо. – скептически пожал я плечами. Ну, если адвенитст так уверен был, то не стал я его разубеждать. Даже недавно откинувшиеся из армейки так быстро не перековываются, так что уж про бывших зэка говорить?.. Но если соседу действительно удалось отвратить хоть кого-то от скверны, то честь ему и хвала! Единственный виденный мной религиозник, не только чесавший языком, но и принесший какую-то пользу. Хотя, сдаётся мне, беседа их имела несколько отличный от обсуждения евангельских персонажей характер. Что же касается ветхозаветных братьев, я не был лично с ними знаком и историю их знаю только в чужом изложении, а не из документов. Кому ж доподлинно известно, что там между ними произошло? Может, они бабу не поделили? Или того хуже – машинку на радиоуправлении?!

    Сосед решил больше не гнуть в эллипс свою патерналистскую дугу и даже уловил всю щекотливость темы с фотопортретом, но попросил мой журнальчик полистать. Ну, я и дал. Жалко, что ли...
    – Класс! – похвалил он таганрогскую амфибию Бе-200. – Только вот нет этих самолётов... Вон в новостях везде говорят, и в интернете пишут. А леса каждый год горят. Делом надо заниматься! Надо авиацией тушить!
    Сильное заявление! Да уже не один лётный экипаж гробанулся вместе с самолётом, туша огненное море веером в попытке угодить всяким недалёким. Давно уже считаю, что сбрасывать на огонь надо не воду, а всех этих медиаэкспертов и топовых блоггеров-критиканов. Раз уж им виднее, то пусть проведут мастер-класс и покажут на месте, как надо "заниматься делом"...
    – Лесные пожары тушить без толку, – пояснил я менторским тоном, который включается сам собой, стоит только кому-то рядом ляпнуть откровенную hujню о чём-то, что летает. – Специализированная авиация привлекается лишь для локализации пожаров там, куда по земле не добраться. И наземные пожарные расчёты делают ровно то же самое – пресекают распространение огня. А гарантированно потушить лесной пожар может только обширный циклон с ливневыми осадками и общее повышение влажности воздуха при понижении температуры... И вообще, в первую очередь надо поднимать с колен Авиалесоохрану и выяснять причины возгораний – они далеко не всегда естественные.
    – Вот! Верно говоришь! – воскликнул сосед, проигнорировав пояснения. – Сибирь давно Китаю продана. Они там леса наши вырубают, а потом поджигают, чтобы всё скрыть.
    – А я в Сибири был. Ни одного китайца не видел, хотя до них можно было камнем докинуть, – возразил я. – Если и рубят, то точно не китайцы.
    – А где ты был? Новосибирск?
    – Нет, Забкрай. – и тут меня пронзило картинками... Невозможно было забыть ни пулявшие ЛТЦ Су-25ые, буквально расчёсывавшие степь на предельно малых высотах, ни выкрутасы пресловутого Бе-200, забиравшего воду прямо из едва оттаявшей Ингоды и выделывавшего невероятные пируэты буквально за забором учебки. Припомнилось, как в оптическом прицеле со скоростью мысли уносился вдаль факел маршевого двигателя реактивной гранаты, краткая жизнь которой окончилась оглушительным разрывом и плевком кумулятивной струёй куда-то в небо... И ещё почему-то вспомнил, что где-то на границе с китайским интернетом денно и нощно дымят заводы по переработке наших с вами лайков и репостов: там их спрессовывают в бинарные брикеты и переплавляют в шпионские программы, комплюхтерные вирусы и агрегаторы изврат-порно.
    Сосед заморгал, переваривая услышанное, и перелистнул... прямо к большому обзору мировых программ создания истребителей пятого поколения, начинавшемуся с нашего ПАК ФА. Blya'...
    – Ну вот, посмотри на фото! – он указал сначала на Т-50, а потом нашёл F-22. – И вот американин. Чистая копия! Ничего у нас не могут сделать сами. Видишь?..
    Вот это моё любимое. Вот двиглы бы не сзади, а сбоку – тогда была бы не копия! Или если б лётчик вниз головой сидел, а двигатели работали не на керосине, а на жопном сыре. Или там, не знаю, раз у Локхид-Мартин для ближнего боя есть авиапушка, то у нашего пущай игрушечный кулачок на пружинке выстреливается! А ряд диванных военных экспертов, умеющих рассчитывать ЭПР по фото, согласен видеть в составе вооружения будущего Су-57 только турбобластеры и гиперсветовые самонаводящиеся шутихи, иначе не считово за некстген. Ну, напоминает он американца рублеными внешними обводами при виде сверху – и что теперь? Физика одинакова и в США, и в России, и на Альдерамине, так что плюс-минус схожие техзадания обречены вылиться в визуальное подобие. Ну и промышленный шпионаж с честным и нечестным обменом технологиями царят ещё с тех пор, как мы перешли от обтёсывания камней к ковке холодного оружия, так что обвинять кого-то в воровстве идей просто глупо – ведь сколько времени и ресурсов это экономит! Разве ж это плохо? Почему вот тех же китайцев, весьма преуспевших в плагиате, ругают только за наш лес?
    – Вот поэтому у нас самолёты и падают. – добавили мне. – За грехи наши. За кражу чужого. Где там самолёт упал? В Домодедово, что ли?.. Горе-то какое!..
    – Ага... – согласился я, но лишь с тем, что горе беспримерное. А какой визг подняли по поводу украинского происхождения самолёта!.. Построенного, кстати, в Воронеже. Отдельный ушат бурой жижи вылили на частную челябинскую лётку, хотя там никогда не готовили лётчиков ни для Ан-148, ни для A320/737, ни для любого другого ходового аэроплана – этим видом лётной подготовки заведуют совсем другие инстанции, с которых почему-то не спрашивают. Это ведь порок системы в целом, а не конкретного самолёта, пилота или авиакомпании. И я так и не понял, что же украли русские у «Антонова» и при чём там вообще была домодедовская трагедия.
    – Эти катастрофы – подделка. – опять ввязалась эзотеричка, накрутившая бигуди и собравшаяся ужинать.
    – Что-что?! – опешил я. Наезжала на вас когда-нибудь припухшая от пьянства женщина в бигудях и с банкой кислой капусты в руках? Нет?.. Да что вы вообще знаете об ужасах жизни?!
    – Два года назад аэробус Боинг в Ростове якобы упал. А где обломки-то? Это ж спектакль, разве не видите? Принесли людей в жертву, а потом взорвали что-то, чтобы на камерах было видно! Никто там не погиб! Все уже были мертвы. А аэропорт закрыли и быстренько построили новый!
    – Бр-бр, погодите-ка. – попытался я объяснить. – А семьи погибших как же? А посольство Эмиратов? Обломки – вещдок, вот их и не показывают никому. Да и как, по-Вашему, можно «быстренько построить» целый аэропорт? Это ведь не конуру собачью или скворечник сколотить! Нужны миллиарды рублей и долговременное, многолетнее планирование!
    Дама будто обиделась на такие аргументы и замолкла, и было видно – не убедил я её. Ну и пожалуйста. Бесить она продолжила по-иному: врубила видеоролик, в котором ревел младенец, сделала погромче и принялась хрумкать аки гусеница под этот pizdets какой благотворный аккомпанемент. Мой чуткий слух будто резали и истязали невидимые лезвия и крючки, а ей этот ультразвук, видимо, улучшал, blyat’, пищеварение...
    – А Суперджет что? – выдал сосед, показывая на соответствующую фотографию в журнале. – Чушь, а не самолёт. Он же вообще не российский ничуть – иномарка!.. А вот были раньше Ту-154! Сколько раз летал...
    Уж не был ли он до кучи ещё и в секте Свидетелей Сертификации Ту-334?.. Ни к чему мелочиться: мы слямзили у цивилизованных европейцев и америкосов буквально всё! Даже способ размножения у нас, наверное, импортный: общеизвестно, что в СССР секса не было, а убыль населения восполнялась плановой разморозкой гомункулов из стратегического запаса. А вот ляпнешь щас на людях, что там, на благословенном Западе, в самом деле слетали на Луну, наследили и ещё оставили лунатикам в знак межпланетного уважения звездато-полосатый флаг – так дураком обзовут и коситься будут: ясно же, что это постанова Стэнли нашего Кубрика! В общем, какая-то биполяр-очка в обществе...
    – Вполне современный лайнер.– заявил я в защиту SSJ. – Построен по хорошо зарекомендовавшей себя схеме. Ту-154 по сравнению с ним аэродинамически убог и архаичен. Авионика и двигатели частично заграница, но ничего – это мировая практика. Наши конструкторы с иностранными фирмами тесно сотрудничают, а те – с нами. Советское авиастроение работало по тому же принципу, только там были не страны, а союзные республики...

    Я ещё что-то умное затирал, приводя примеры, загибая пальцы и играя интонацией, но дословно уже ничего не воспроизведу – не тем моя фильтровавшая происходящее репа 58 размера была на самом деле занята. На попутчика это наибанальнейшее выступление произвело сильнейшее впечатление: он аж был готов аплодировать! Даже дамы перестали стонать с перепою и внимали, что это я такое замысловатое выдаю на-гора. И студенточка тоже явно пыталась выхватить суть: подбоченилась и засверлила меня своими халцедонами, дожёвывая вчерашний багет. Трудно им было бы поверить, что на самом деле мои знания были не просто поверхностными, а находились в противозачаточном состоянии.
    – А ты работаешь в авиации? – осведомился сосед с явным уважением. Вопрос этот вызвал у меня ступор из-за многолетней горечи: работа на этой ниве накрылась полиметаллической звиздой ещё на третьем курсе, когда меня не пустили на практику в профильное местечко, обрушив не только чахлый мостик на пути в реальную авиацию, но заодно и другие потенциальные составляющие счастливой жизни. И ещё на место указали, где мне стоять, но я отказался и хлопнул дверью. В общем, я сказал о себе, что хоть и инженер по образованию и по наружности, но не авиационный отнюдь: Волшебная Шляпа определила меня на факультет карманной тяги арбузолитейного института – на специальность «конструктор бюстгальтеров». Как-то так... Разговор дальше пошёл отвлечённый («Как погода в Москве?», «Будешь яблочко?», «Вот, посмотри, это я на Кавказе – красота какая!»), и пока морфемы лились снулым потоком наружу, падая вниз и улетучиваясь, внутри у меня уже всё шипело, клокотало и пузырилось, но никак не могло прорваться наружу, так как давление это уравновешивалось какой-то тупой усталостью, обидой и досадой. Было жгучее желание исправить, пресечь всё это безобразие вокруг меня, чтобы хоть как-то облегчить эту свалившуюся на меня массу различных душевных нечистот, но что именно надо было сделать, как и зачем, я не знал. Можно сказать, ощутил такое вселенское одиночество и полнейшую личную беспомощность в этом мире фриказоидов, что даже словами не передать. Давление это не достигло бы критической отметки, не запеленгуй я очередное паскудство поблизости – на сей раз смешливое, задорное. Час от часу ни на йоту, мля, не легче!..

***


    За спиной у соседа в проходе рядом с местом студентки застыл и улыбался в бороду Брат Забрата: скрестил по-козлячьи кривые конечности с исчерна-грязными пятками, уложил локти меж полок и упёрся головой в сцепленные руки. Он щеголевато бормотал что-то своему другу и от души веселился: "Ахщтыльме валщалбе курькюме архыз барыс кумыс чага-чага, вай?!". Забрат же вообще преступил все приличия: развязно и совершенно оборзевше он уселся на кровать девушки и настойчиво уговаривал её на что-то, прижимаясь к ней и отпуская какие-то комментарии. Красавица свернулась в клубочек и зарылась в одеяло, но интуристы не соображали, что их тарабарщина, произнесённая будто голосами персонажей псковского видео, не вызывала у неё восторженного желания сблизиться. Она настолько перепугалась, что её парализовало – даже кликнуть кого-нибудь на подмогу она тупо была не в состоянии. Чужаки что-то сулили, манили приглашающими жестами, сыпали смешками и как заведённые повторяли два слова: «Натаща» и «гоу». Все иностранцы ездят к нам за Наташками... Вот так я и стал свидетелем прорыва в области пикапа. 11 Квазимодо из 10! Если богов нет, то кто ж тогда обучил парней такому обольстительнейшему подкату?! Шах и мат, акмеисты! Уверенность и дерзость небритышей говорили о том, что в путешествии у них отбою не было от любовниц, однако тут уже возникали огромные сомнения в душевной и умственной полноценности дев, легко поддававшихся таким чарам вместо того, чтобы сразу бить в табло с вертухи. Подойди к такой и скажи с напускным акцентом: «Привьет, а ти прьелая! Довай абменяйемся грыжами?» – и она тает в твоих руках аки снежинка и боится спугнуть стаю ваших птиц движением ресниц... Лишь бы иностранец!
    Забрату очень быстро надоело, что cute Russian babe, супротив всех его ожиданий, не спешила на него напрыгивать и лишь продолжала ломаться, так что он решил ускорить процесс тяжёлой артиллерией:
    – Натаща! Натащ-щ-ща! Гоу! – скряхтел он и начал стягивать с бедняжки одеяло, отчего та сразу начала лягаться ножками своими длинными, но настолько неэффективно, что лишь вызвала новый взрыв смеха. Вот тут-то мне пробку и вышибло... Странный запор, сдавивший мой рациональный моск в тиски, сорвался с места, открыв свободу раздать пачку завалявшихся pizdюлин, которые уже давно разогрелись и вовсю вливались в кулаки... Это было то самое, что в тот момент казалось важнее и ценнее всего на свете – желанная возможность сделать ну хоть что-нибудь наперекор всему этому кромешному pizdeцу. Вот же ж sooqи бессмертные эти маймуны, а! Черти. Это я потом уже начал соображать, что при такой-то статистике исходов благородных разборок не стоило лезть вот так сгоряча, но что случилось – то случилось. Я прокашлялся, рванул с места и затопал. Оттолкнув Брата Забрата, первым делом огляделся и убедился, что ошибки нет и что действительно имел место наглый харрасмент.
    – Что-то не так? – уточнил я на всякий случай, хотя этого и не требовалось. Девушка едва заметно кивнула и уставилась на меня с неземной надеждой и мольбой; лицо её было бледнее глаз, в которых плескался дистиллированный ужас (Не улыбается Джоконда, когда твердеет анаконда! – прим. ред.). Забрат как-то так и застыл, нелепо сжимая в руке уголок плотной ткани и глядя на страшного чудилу в треснутых очках, издававшего злые русские звуки. Он только тогда смутно стал понимать, что надо было для начала испросить согласия на нейтральное свидание в кафешке, а уж потом строить далеко идущие и глубоко продуманные планы. Фимейл боди инспектор недоделанный... Но озарение длилось у него всего пару секунд и быстро сменилось неприкаянным покерфейсом.
    – Hi, guys, – вопросительно оглядел я незадачливых секс-вояжёров. Судя по их реакции, английский они знали хорошо. – Any problems here?..
    – We... We were just talking... Natasha... – сбивчиво начал Брат Забрата. Забрат же не вякнул, не промычал и не хрюкнул, а просто встал и вышел из кубрика, будто бы ничего не произошло, встал поодаль возле розетки, достал мобилу и начал что-то на ней листать.
    – It looks like Natasha is pretty bad at English. – подсказал я Брату Забрата. – If there's something you need, you can ask me. Or please leave.
    – Sorry man, is she your girlfriend? – спросил тот с вызовом.
    – Maybe she is, maybe not. Anyway, it's none of your business, so your friend's.
    – Ok... – согласился он и ушёл к сообщнику, что-то ему шепнул, и оба они прошагали мимо, бормоча вполголоса свои словесные каракули. Могу поклясться, что ухватил из их разговора что-то такое:
    – Ашх тыльме́ фухерте́н багырынды́щ...
    – Русский, blyat’. Ре нуфе́т долпиздо́ш.
    Недовольство, значить, выразили. Не понравилось им такое отношение, и я, долпиздош этакий, тоже. Что за страна?! По обеденному столу не топчись, понравившуюся девку не раздевай без её санкции. Чисто, как в трамвае! Никакого житья! А господа все в Париже...
    «Ах вы ж уёbища лесные! Да я вашу маму в синематограф водил!» – мысленно бросил я этим Шариковым в ответ, а вслух спросил у Наташи:
    – Как Вы? Порядок?
    Порядком, конечно, и не пахло, но надо было с чего-то начать. Потерпевшая уже утёрла подступившие слёзы и почти овладела собой. Криво изобразив спокойствие, она заговорила дрожавшим как капелька на весеннем карнизе сопранчиком:
    – Г-г-гады. Я только полезла за кофтой, а тут они. Спасибо Вам...
    – Да какие проблемы... Хотя Вам стоило не отмалчиваться, а позвать на помощь. Они же ещё днём на Вас свои глаза бесстыжие положили, пока Вы спали. Взяли бы кофту да хлестанули по наглой харе – знаете, как безотказно это действует на любых животных?
    – Я испугалась. Я их боюсь таких, у меня голова сразу отключается...
    У меня тоже вот-вот должно было снести крышу. Вблизи гимнастка оказалась не менее сногсшибательна, чем женщина с фотопортрета, но в совершенно иной манере – неприкрытой и явной, не требующей детального рассмотрения... Мышечный тонус в правильных местах свидетельствовал об усердных тренировках и примагничивал не хуже неодимового сплава. Волосы её были облондинены искусственно, что даже слегка порадовало, а кончики их почему-то оказались обмокнутыми в голубой краситель, будто милочка на недавно отжималась над открытым чаном с ракетным окислителем. Какую же странную вещь она ляпнула: "Боюсь!"... Красавицы обычно в совершенстве владеют приёмами отшивания всяких спермотоксикозных ухажёров, но с этой что-то явно было не так. И ещё я вмиг вспомнил, кого же она так сильно напомнила: очень была похожа одну шановну панi из моего сопливчества, что восхищённо и заворожённо наблюдала за блеском мириад звёзд у меня в глазах, когда я раскрывал ей тайны космоса, тыча пальцем в зенит. Только вот звали девочку не Наташей, и была она какая-то слишком уж неестественно красивая – прямо приторная, переслащённая, будто отравленная. Я ей не доверял, считая её инопланетянкой, и совсем близко к себе не подпускал. Потом она внезапно куда-то съехала и больше я её никогда не видел. Домой улетела, не иначе...
    – А что Вы им такое сказали? – спросила пострадавшая.
    – Что с Вами им не светит. Не переживайте, Наташа, больше не пристанут. – пообещал я, хотя сам в это не верил. – Ложитесь и ничего не бойтесь. Давайте-ка я Вас укрою.
    – Я не Наташа. Я София... – всхлипнула девушка. – Это они́ меня Наташей обозвали...
    Ну и mudakом же я, наверное, показался в этот момент. Назвал её клишированным именем...
    – А ведёте себя как Наташа... Кхм, ну, оч-чень приятно, но я всё равно Вас укрою. Лягте и отдышитесь.
    Показав «No pasaran!», я пошёл к проводнику, поймав грустинку: вот так в жизни снова обнаружился профицит одеял при остром дефиците тех, кого можно было бы ими укрывать. А самого-то меня как трясло, как трясло с передоза адреналином! Сам сильно не привык бить морды...
    – Что-то хотели? – спросил мальчик, осторожно выглянув из проводницкого купе.
    – Точно так. Хотел передать, что в вагоне двое неблагонадёжных товарищей, которые чуть не натворили дел с одной из пассажирок.
    – Понял. Щас слетаю в тот вагон, вызвоню начальника поезда. У нас селектор неисправен...
    – Воу-воу, не спеши. – остудил я его пыл. – Они иностранные граждане. Тут надо поаккуратнее.
    Проводничок выругался одними губами. Для него это был явно самый нежелательный поворот из всех возможных. Скорость понимания им ситуации была подозрительно высока... Наверняка сам же всё это видел, но предпочёл не вмешиваться: авось, само как-нибудь разрулится! И всё шло бы своим чередом, если б я, такой хитрый и злоebучий, не вмешался и не заставил шевелиться.
    – Хорошо. – выдохнул стюард. – Но начальнику всё равно надо сказать – инструкция... Разберётся. Остановок крупных больше не будет, негде их высадить...
    – Понятно. Думаю, я их угомонил, но нет им веры.
    Дверь захлопнулась, и из-за неё послышался нервный голос:
    – Сань! Саня! Вставай! Я к селектору сгоняю в девятый.
    – Спасибо, blyat', за одолжение... Сходи уж, будь так любезен! – проворчал я шёпотом.
    – Чего?.. Куда... А-а-а?..
    – Вставай давай уже, твоя смена! Хорош спать!..
    А я побрёл на своё место, подмигнул Ната... э-э-э... Сонечке и рухнул на сиденье. Справа четыре дамы под окном уже снова дрыхли поздно вечерком. Вот если б интуристы оказались педофилами, что не такая уж и редкость, да начали бы приставать не ко взрослой девушке, а к детишкам – то что тогда? Дамочки и это проспали бы?.. Ответственные мамы нынче пошли, ядрёна вошь! По вине именно вот таких поhuiсток и происходит сезонный детопад: жарким летним днём из дому выйти страшно, так как немал шанс поймать головой ребятёнка, выпавшего из окна, пока его декретная маменька упивалась вдрабадан или болтала по телефону с такими же как она pizdоглазыми подружками. И у славянофила такой стиль родительства не вызывал никаких нареканий – значит, это и были те самые ohueнные великорусские домоправительницы, природные хозяюшки и матери, про которых тот распинался?.. Pizdоs... Как могло столько трэшатины и дичищи спрессоваться всего в одну поездку в плацкарте?! Был только один ответ на этот вопрос: так надо было. Ангелы нашептали: иди, мол, скорее на вокзал, ежжай в Мацкву! Но на кой-такой ароматный хрен горчичный я полез изгонять этих похотливых пендехо? Кто мне была эта студентка – сестра ли, жена ли? Ну заорала бы она в конце концов, да весь вагон этих ловеласов тут же бы и линчевал. Рогоносец Андрюха ими в кегли сыграл бы запросто. А я эту кралю видел в первый и в последний раз – мне что, больше всех надо было за неё впрягаться? Но поскольку больше никто не обратил внимания... Сидели мужланы в первом кубрике семки лушпали, да проводник ebлана включил!

    – Что там такое случилось? – спросил сосед, мотнув головой в сторону недавней потасовки.
    – Брачные игры молодых маймунов... Приезжие оборзели.
    – Значит, есть там кто-то наверху! Не зря ж ты здесь оказался! Поверь, что случайностей не бывает! Все мы идём по ниточке судьбы, а она управляет нами. – у адвентиста опять началась словесная дефекация, но он быстро переменил тему. – Слушай. Я вот что ещё хотел сказать: голос у тебя красивый очень...
    Остановили бы уже Землю наhuj!.. Воспитание требовало от меня быть джентльменом до конца, но в тот сентябрьский вечер не мудрено было сорваться... Ну, голос как голос, да ещё и гrассирую ужасно. Но даже в темноте было видно, как радовался такой своей откровенности сосед: ну точь-в-точь хитропопый ребёнок, стащивший конфету из родительской нычки и получивший потом ещё одну уже вполне официально.
    – М-м-м... Правда?.. – выговорил я кое-как.
    – Да. Необычный такой. Редкий. – пояснил сосед. – Низкий, негромкий и в то же время звонкий и отчётливый. Красиво очень звучит.
    – Так я... это... Пением занимался немного...
    Пением, лол... Каждый долбаный вечер мы бродили строем под покровом чёкавошной ночи и до хрипоты орали «Катюшу», мечтая лишь об одном: чтоб она скатилась уже к чертям с этого высокого берега крутого вместе со всеми своими письмами! После полугода такого издевательства над голосовыми связками и толком не пролеченной фолликулярной ангины у меня была такая лужёная глотка, что ею запросто можно было дробить орехи!.. Как вообще хоть что-то от говорилки осталось, до сих пор удивляюсь.
    – Ого! Я, знаешь, тоже пытался петь когда-то в молодости. Напрягал нёбо или что там, а ничего не получалось. Не тянул...
    – Так пение – это прежде всего правильное дыхание. – пояснил я одну вещь, которой почему-то никогда не учат на уроках музыки в школах. – И только потом уж всякие там тональности и длительности...
    – Да? Ого... Правда хороший голос. И говоришь ты интересно, грамотно... Наверняка подруге нравится, скажи же? Женщины ушами любят.
    – Не знаю. Не интересовался... Проверю как-нибудь...
    – Ну, как хочешь. Не настаиваю. Ладно, устал я чего-то. Пора спать, наверное...
    Пальцы левой руки нервно выстукивали чечётку. Что, blyat’, всё это значило? Оно, конечно, хорошо и приятно, если мужчину такой лестью одаривает женщина, мечтательно накручивая волосы на пальчик, но как бы вы отреагировали, дорогие коллеги по Y-хромомоме, если б к вам подсел взрослый мужик и начал бы вас расхваливать, осыпая похвальбами и при этом широчайше улыбаясь?..

    Далее: Осенью 2018-го. Часть шестая.
/омич-полуёбок/

Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Часть, типа, четвёртая.
[многабукав]
    Презрев отличную возможность уточнить, на какие же заболевания проверяться нынче не зашкварно, я не встревал в учёный разговор. Нетрудно догадаться, какую область медицины стали обсуждать далее мои спутники: конечно же, онкологию... Здесь клинические проявления зачастую неопровержимы и настолько чудовищны, что уж сюда-то влезть с идиотскими сомнениями, отрицаловом и фитотерапией просто невозможно, но я не теряю надежды повстречать когда-нибудь онкодиссидента – я-то как никто другой знаю, сколько всяких ebанутых бесконтрольно бродит по белу свету вместо того, чтобы сидеть в мягкой комнате в смирительной рубашке и с кляпом во рту. Попутчики сначала пободались между собой о возможных причинах аномалий репликации и мутаций, препятствующих отлаженному процессу клеточной смерти, а потом стали в каком-то совершенно отвратительном и до усрачки неуместном соревновательном ключе поминать павших в битве с раком...
    – А у меня вот двоюродный брат... Четыре месяца...
    – Это ещё что! У меня вот бабка... Год и восемь... Но обещали три года...
    – Да это ещё более-менее, а у меня вот кум-сват... Месяц... Ну он курил чуть ли не с пелёнок...
    – А моя мама под облако на Тоцком попала...
    – Ого... Вот у меня сестра сестры... Брат брата... Его брат...
    – Да herня, ты вот послушай, как моя кренделиха... Ща я тебе расскажу – держись...
    Это был спор о том, у кого из них страшнее и мучительнее кто-то отчалил в лучшие миры... Они мерялись смертями своих близких! Смертями ужасными, нередко мучительно долгими и всегда острейше болезненными, разъедающими, иссушающими и искажающими любимые лица, доводящими до умопомешательства и тех, кто ухаживает за больными, и врачей, чаще всего бессильных помочь хоть чем-то, кроме опийного укола. Иногда и он не помогает... А сами умирающие от рака частенько остаются в здравом уме до самой своей терминальной агонии, которая может продлиться от получаса до нескольких суток. Они осознают и чувствуют всё, всё и ещё раз всё, рыдая от этого неутолимого огня и страха до тех пор, пока вместо слёз из уголков глаз не начинает течь рваный экстравазат. Они умоляют всех известных им богов отнять у них разум, ввергнуть в пучину бессознательного коматоза; они просят родных сделать то, чего те никогда не посмеют – опоить их ядом, чтобы прекратить бессмысленные муки... Всё, что им остаётся – перемежающиеся коротким забытьем приступы тупой, беспомощной агрессии, наркотической апатии и безнадёги сквозь боль. Что в целом мире может быть хуже такого конца? И официального разрешения на эвтаназию у нас не было, нет и не будет. Страдайте! Деды терпели и нам велели! Никому тут не разрешено уйти тихо во сне с благостной улыбкой. А экспертиза потом напишет кахексию или какие-то дисфункции органов, но только не онкологию, потому что по документам у нас всё должно нештяк, а случаи раковых заболеванию бросают слишком заметную тень на наш всемогущий минздрав. Сам я несколько лет назад хлебнул таких зрелищ и связанных с ними ужасов столько, что до сих пор временами икаю, а уж что пришлось пережить моей бедной матушке, которая не просто испила из этой горькой чаши, но и окунулась в неё без акваланга и еле выплыла!.. Тогда же с меня кое-кто незаменимый взял клятву в том, что сам я постараюсь загнуться от чего угодно, но только не от такого. И я об этом не только не забываю, но и помню (На всякий случай поясняю, что между «не забыл» и «помню» есть огромная разница. – прим. ред.). Контракта, соглашения или другого договорного документа я не подписывал, так что мой контрагент удовольствовался одним лишь клятвенным заверением, но бумажкой этой я бы легко подтёрся, а вот рушить данное честное слово меня как-то не прельщает. Так-то оно так, но мин херц, да разве ж от моего желания тут ну хоть что-нибудь зависит?.. Ты нюхни, как и чем за окном пахнет!..
    – Рак – это признак одержимости демонами! – предположил сосед.
    – Рак – это нарушение внутренней ауры злыми и тяжёлыми помыслами! – возразила соседка. – Он не возникает у добрых людей!
    Хотелось схватить их обоих за шкварники и хорошенько встряхнуть с криком «Вы, blyat’, нормальные вообще?!», но за это меня, скорее всего, ссадили бы с поезда. И на беду у меня в памяти вспыхнуло воспоминание об одном онкопациенте. Лет ему было 60-65. По профессии – военный инженер. Вдовец, отец двух дочерей, после замужества уехавших в другие города и даже не наезжавших к отцу с визитами. Он был невысок, плотно сложен (но по болезни стремительно терял вес) и лыс, не считая пары жёстких седых «щёток» над ушами; имел очень задорный и живой ум при чуть скаредном характере. Он частенько подкалывал меня по поводу моей проплешины, забавно приподымая указательным пальцем очки в старомодной толстой оправе: «Ты чего такой пышноволосый? Будешь много учиться – станешь бильярдным шариком, как я, так что завязывай!». Спрашивал, не женат ли я, а то у него племяшка давно выросла, а всё в девках ходила, – птичница-отличница, пианистка, выпускница ЧГАКИ – и даже показывал её фотографию на экране стилизованного под корпус калькулятора Casio смартфона: весьма хорошая собой, но, по-моему, экзальтированная особа... Принять предложение пожилого сводника я не мог никак и долго за это извинялся. Мужик был отменно вежлив (если не считать спонтанных проявлений юмора категории Б), добр как бобр и готов помочь в чём угодно, лишь бы быть при деле – вот как сильно его тяготили врачебные ограничения. Конечно, чужая душа – потёмки, но не было в нём совершенно ничего, что могло бы навести на мысль о воздаянии по заслугам. Обычный одинокий работяга, мечтавший нянчить внуков на пенсии, но брошенный умирать в тоскливом одиночестве, когда ремиссия опять отступила – теперь уже навсегда... Дочки, конечно, у него порешили, что раз он уже отписал им имущество, то, считай, земная миссия его окончена, и теперь может как-нибудь сам тихонько сыграть в ящик. Хоть бы одна из этих прагматичных дур заглянула в больничку!.. Нет, базару нихт, устроили они его в самое лучшее место, чтобы он ещё чуть подержался на этом свете – в больнице числиться гораздо лучше, чем медленно чахнуть в ненавистных гестаповских застенках отечественного хосписа, но сути это не меняет: сбагрили они отца с глаз долой. Факт! Упрямая весчь – her оспоришь. Всё, что он собою являл и делал, вызывало у окружающих лишь симпатию... и горькое сожаление. Метастазы! Вместо спрогнозированных двух-трёх лет он «сгорел» всего за полгода. И вот в один "прекрасный" день я просто не обнаружил его там, где ожидал выслушать дежурную пачку скабрёзных острот и от души посмеяться над собой, дураком этаким набитым. Внезапная даже при таком диагнозе смерть в общем-то постороннего человека стала очередным ощутимым ударом по моим представлениям о доброте добра, злобности зла и справедливости справедливости. Он, конечно же, прекрасно понимал, что ему оставалось недолго, однако с каким же нерушимым достоинством держался! Понимал, что его выбросили на обочину жизни, как избавляются от балласта, отработки, от пустой бутылки... И ни разу, ни единого разу виду не подал. Скала, глыба духа! Разве смог бы так какой-нибудь типичный престарелый аморальщик, растративший здоровье на всякую дрянь и попавший в те же условия? Да ни в коем случае! Он, скорее, вопил бы и закатывал истерики по поводу и без, выпрашивая укол или разрешение прогуляться до ближайшего ларька. Но эти аморальщики, домашние тираны и другие злыдни часто живут непозволительно долго, потому что питаются кровью и энергией ближних. Ну так за что, за что же пришибло пожилого добряка?! Дама же вот сказала, что такие люди не отъезжают вот так! Неужто наврала?..
    Моя рационально-логическая крепость, весь мой корпускулярно-волновой поhuiзм спасовали перед беспощадным натиском и стали разваливаться, деформироваться и оплывать, словно свеча под пламенем горелки. Хренов трюм почти что залило... Я уже ничего не мог с собой поделать и схватился за голову, вполне готовый заорать. Уже было понятно, что никто там не собирался шариться по моим вещам, поэтому я быстро вынул из рюкзачка клубок проводов и поспешил свалить нахрен подальше под предлогом зарядки телефона – непременно вышел бы из себя, просидев там ещё хоть миг.

    Дорога до «титана», казалось, растянулась на световой год. Сознание заслонила какая-то горячая гневная апатия. Ноги едва повиновались вытраханному мозгу и упорно спотыкались о разбросанную по полу жбонь, а трясущиеся руки целую вечность распутывали провода и пытались присовокупить контакты к розетке. Без меня беседа ничуть не угасла: оба двое оживлённо жестикулировали – это явно было надолго. Но я никуда и не торопился: полноценная зарядка мобилки от квёлой электросети требовала никак не менее пары часов – и аминь, если они без мозгоёbли! Щастье, радость, олелуя – ананас, кусочек буя! Нервический жар снялся сразу, стоило мне лишь высунуться во фрамугу: по Родине хорошенько потопталась контагиозная и энцефалитная пора, так что влетавший в вагон воздух бодрил свежестью и чистотой, и даже тяжёлый дизельный выхлоп локомотива не мог его испортить. Сразу за железнодорожной насыпью всюду, куда хватало взгляда, простиралось само очей очарованье: латунное море с островками стойкой зелени и очагами огненно-красных рощиц. Словно вдруг ожил холст помешанного на пасторали рисовальщика. Повалился бы в эту травищу ничком и валялся там до морковкина заговенья, да только орава клещей и комаров осушила бы в два счёта... Пошёл бы к ясеню, спросил: «Здарова, братан, чёкаво? Чё деревянный такой? Болеешь? А чё там по моей любимой?»... Мироколица за рванью облаков синела насыщенно, словно через фильтр-полярик. Стайки перелётных пернатых рассекали низко-низко. Никакой особенной цивилизации не было видно до самого горизонта: ни избушки на курьих ножках, ни деревеньки, ни дорожки... Только тени гуляли по простору. Время от времени поезд вкатывался в лес, и там смеющиеся дриады срывали с себя увядшие одежды и горстями швыряли осень прямо в лицо. И отлегло: дрожь и головокружение пропали, всякие мушки помалёху выветрились. Природа – одно из немногих надёжных средств против кручины. «Пусть эти болтают о чём угодно. Это же просто слова! И чего так распереживался?!»

***

    Двери тамбура впустили в вагон позабытых было интуристов – Забрата и Брата Забрата. Они вальяжно переваливались, будучи уверенными в своей самцовой исключительности: босые ноги в шлёпанцах враскоряку, руки глубоко в карманах шорт (дабы удобнее было чухать фаберже). На обоих были футболочки с яркими принтами и тёмные очки, спрятавшие от мира их постоянно жаждавшие blyadства глаза. Из шорт призывно торчали смартфоны... Этим ромалэ явно не довелось погулять ночью по Сельмашу в таком виде. Короткие бороды их были испещрены крошками и смазаны пеной, но они либо этого не замечали, либо у них просто было так принято. Очевидно, Дранкель и Жранкель только что посетили ресторан, «раздавили» по пивку и сразу почувствовали себя самыми ohuенными пацанами в мире. Чужеземцы прошли три или четыре кубрика, на секунду задержавшись возле спавшей без задних ног гимнастки, и тут Забрат отчебучил такое, что захотелось подбежать к нему и крепко напинать под срандель: он сбросил шлёпки и встал голыми ногами сначала на пол вагона, а потом плоскостопо плюхнул их на столик, за которым в это время собирались обедать пожилые супруги.
    – Ты чё делаешь, ирод?! – хором заорали они. – Куда ты ногами-то встаёшь?..
    Забрат не удостоил их вниманием и влез на полку. Мужчина решительно встал и сильно потрепал хулигана по плечу, требуя объяснений или извинений, но тот лишь по-бараньи смотрел в ответ и недоумённо пожимал плечами: мол, тебе чего, папаша? Такие гастролёры обычно знают только самый-самый базовый минимум русских слов: «водька», «мыдвэд», «пыво», «матрощка» и «ибатся», но Забрат не знал и этого, видимо, положившись в вопросах лингвистики на своего сородича, так что призвал его на помощь. Тот, как оказалось, языком владел ещё хуже и тоже не понял сути претензий, либо также прикинулся шлангом. Его друг всего лишь встал грязными лапищами на чужой дастархан! Что в этом такого? Так же вкуснее будет!.. Полная атрофия совести и такта ещё как-то объяснялась отсутствием в них нужды на родине этих засранцев, но как можно наплевать на антисанитарию?! Дома они потом наверняка возмущались, что русские – чистоплюи-холерики, в присутствии которых даже не пёрнешь ядовито и в штору не высморкаешься. Оскорблённый мужик выражений не выбирал и не тревожился проблемой языкового барьера, но после произнесённого в шестой раз «Животные, blyat’!» понял, что призывать их к совести – всё равно что преподавать психологине ТФКП (теория функций комплексного переменного – прим. ред.) и ждать от неё хоть какой-нибудь квитанции. И как тут не стать ксенофобом? Но супруга разозлённого мужика отнеслась стоически и толерантно: вздохнула и на совесть протёрла полимерную доску несколькими салфетками.
    – Ну хватит тебе! Не видишь, что ли, что он не понимает? – мягко осадила она мужа. – Садись уже, кушать будем.
    Он нехотя подчинился и погрозил обидчику кулаком, а тот снова сделал вид, что его только зря облаяли и вообще он ни при чём. На том международный конфликт был временно исчерпан.

    Течение унесло меня в Татарстан. Одинаково унылые, захламлённые и почти заброшенные хутора и веси проплывали мимо, не застревая в памяти. Безмятежность равнины за окном вскоре сменилась однотонной тревожной серятиной. Солнышко, чуя близость октября, вовсю старалось поскорее спрятаться под колючий горизонт. Близ Зелёного Дола поехали по низинке: из глубины её, утопшей в тумане, торчали ветхие деревянные срубы заброшенной слободки. Небо над посёлком в семь октантов скрылось тучами. В отдалении холмиком торчал погост с вековыми надгробиями, которые ещё кое-где освещались закатными лучами, пробивавшимися через разрывы в облачной хмари. Наконец Гелиос провёл свою колесницу промеж двух типовых панельных «коробок», озарив напоследок своим багровым затылком огромный логотип зелёного банка, и исчез до утра. Прелестное шоу запустения и декаданса русской деревни, побеждённой частным капиталом, окончилось. Смотреть там больше было не на что. У меня уже зарядилось всё, что только имело аккумуляторы, а в салоне образовалась небольшая, но очень недовольная очередь с зарядниками наперевес, так что я покорился и ушёл на своё место, где, по счастью, уже воцарилась тишина. Дамы корпели над кроссвордом, а сосед и вовсе куда-то пропал, но я рано обрадовался: он у двери другого тамбура яростно спорил о чём-то с высоким гражданином в спортивках.
    – Восемьдесят первый химический элемент, компонент бытовых ядов... Шесть букв... – пробормотала одна из дамочек, глядя в клеточки на бумаге. – Что это? Мышьяк?
    – Таллий. – без колебаний выдал я, невозмутимо разматывая наушники. Ещё в восьмом классе я вызубрил таблицу Менделеева – не сраный монолог Гамлета же учить, в самом деле! Дамы воззрились на меня с удивлением.
    – П-п-почему таллий? – спросила одна, а остальные три посмотрели на меня как на опытного дератизатора, теребившего в руках вовсе не тонкий шнур гарнитуры, а хвост скрюченной смертью грязной крысы.
    – Ну... Потому что между ртутью и свинцом. – неуклюже пояснил я, как будто это было так же очевидно, как дважды два. Дамочка попыталась вписать слово и торжествующе заявила:
    – Не подходит – надо шесть букв!
    – А там две «л»...
    Они снова недоверчиво переглянулись и полезли в интернет проверять. Лучше б за детишками следили – те уже дрались и кусались с голодухи! А в уши понемногу полилась музыка: коротенькое гитарное арпеджио, стена синтезаторов, метроном... Лидер ансамбля затянул песнь о том, что вся его жизнь покатилась колобком куда-то к чертям собачьим, потому что вся его сложная конституция и с таким трудом наработанные качества оказались невостребованными, прохудились и истёрлись как дешёвые джинсы в промежности; что все мечты и идеалы были растеряны в угоду какой-то микроскопической herне, так что неплохо бы теперь застрелиться, вздёрнуться или вмазаться на тачке в стену, пробив башкой лобовуху... В кульминации – риффовое мочилово в drop C, раскочегаренное грувом ловкого барабанщика-джазмена.

    Поезд притормозил у невзрачного полустаночка, состоявшего из десяти чахлых домиков, облупившегося памятника неизвестному деятелю, опечатанной билетной кассы и гнутой таблички с названием станции, в котором я разобрал только только первую и последнюю буквы – «Е» и «о». Возможно, какое-нибудь Ebаньково... И не было там ни души, за исключением большой кудлатой собаки и страшной понурой бабищи с огромным багровым синяком, стоявшей на платформе с неплохой сумкой-холодильником и призывно оравшей в сторону поезда:
    – ПИ-И-ИВО! ПИ-И-И-ИВО! РЫ-Ы-ЫБА! СИГАРЕ-е-Е-еТЫ!
    На последнем слоге она осипла, хрипло закашлялась и долго отплёвывалась, держась за литую оградку – единственное украшение этой дыры. За бабищей на двери какой-то конуры с большим навесным замком было намазано по трафарету слово «ЗЕМЛЕКОПЫ». Оно-то меня и напугало более всего, хотя объективно не несло в себе ничего отталкивающего. Или несло?.. Стив Уилсон сотоварищи закончил свою сюиту, и тут же очень в тему запела про рай на земле рыжая-бесстыжая американка Белинда Карлайл.

    Есть, оказывается, на свете местечки хуже Кургана. «Эй, там, в кабине! Ну поворачивай уже к чёрту! Жми, ёкарный бабай! Не стой, порновоз, застучите, колёса!..» – взмолился я, и мольба была услышана: остановочный пункт Ebаньково скоро пропал из виду. По стеклопакету поползли косые капли дождя, словно те самые драконьи слёзы, про которые надрывался сменивший Белинду на виртуальной сцене многорежимный дебошир-универсал Брюс Дикинсон – пилот, певец, чтец и вообще pizdeц.

    И миссионер всё не возвращался со своей всеблагой вестью, и проснувшаяся златовласка чуть потешила взор грациозными потягушками, и ужастик за окном всё сильнее погружался в неразличимую темноту, и прибытие в столицу было сродни демобилизации – неизбежно... Но спокойствия не наступало. Проклятые ЗЕМЛЕКОПЫ крепко засели в голове и никак не желали оттуда уходить. Они ведь роют не только технологические траншеи за денежку. Не хотел бы я, чтобы за мной когда-нибудь пришли ЗЕМЛЕКОПЫ со своими деловыми предложениями – предпочитаю, знаете ли, кремацию! Но они всегда приходят. Рано или поздно, так или иначе. Сам не заметил, когда и как извлёк миникомплюхтер из рюкзачка и начал искать в ворохе сохранёнок, документов и прочего цифрового хлама то единственное средство, что могло вернуть мне душевное равновесие.

    И нашёл: с маленького экрана на меня смотрела молодая женщина, запечатлённая стоящей спиной к каким-то высоким зданиям и некоей дороге под не очень-то ясным небушком. Ростом она была явно пониже снимавшего, так что своим цепким взором целилась чуть выше горизонтали – капрал-фойерверкер во мне немедленно отметил, что данная позиция была идеальна для стрельбы глазками прямой и полупрямой наводкой; впрочем, фитюлькой-коротышкой она тоже не была. Из-под чуть прищуренных настрадавшихся век и умеренно густых бровей пытливо и несколько лукаво разглядывали объектив большие блестящие зерцала души; в радужках редкого своей непонятностью транзиентного оттенка не прослеживалось и намёка на васильковую синеву. Надо полагать, это мимолётное виденьице не ожидало такого внимания всяких там папарацци к своей персоне, так что постаралось прикрыть внезапное смущение язвительной, но абсолютно беззлобной усмешкой и застенчивым наклоном головы. Аквилон или ещё какой ветер встрепал, всколотил и малость раскидал в разные стороны её тёмно-русые волосы, но это ничуть не повредило портрету. Даже пряди на височках, прикрывшие аккуратные уши с серьгами в форме мудрёной математической формулы, и... пряди на височ... Ну, блин!.. И чуть вздёрнутый точеный нос, и тонкие губы, будто привыкшие к некоторой холодной, высокомерной и строгой поджатости... Ни следа неосторожного мейк-апа, ни капли чужеродного пигмента в причёске, ни каких-либо татуировок и других рисунков на открытых участках кожи – косметические ухищрения были не нужны, потому что она была великолепна уже одним своим естеством. Некрупные черты лица были выразительны, изящны и гармоничны, но для осознания прелести их суперпозиции требовалось нечто большее, чем просто природная тяга к противоположному полу, а именно умение присмотреться и обратить внимание на линии-изгибы и другие миниатюрные нюансы. В деталях, смею заверить, далеко не всегда кроется дьявол. Какая-то пронзительная и необъяснимая привлекательность! Не стоит кривить душой и навешивать сюда ярлыки уникальности и непревзойдённости, и всё же эта женщина обладает если не аристократической, то уж точно утончённой и нетривиальной красотой, но сама едва ли подозревает об этом; во всяком случае лично я так и не отважился лезть к ней с соответствующим докладом. Пожалуй, оно и к лучшему, ибо Соловей – признанный мастер комплиментов, лучший из которых звучал примерно так: «Ты чёт выглядишь не очень!». А вот вызываю сейчас в памяти её облик, – такой, какой она явилась на крайнюю нашу встречу – и сразу внутри теплеет, и я изумлённо отмечаю, что с годами она только хорошеет, словно дорогое добротное вино, хоть и не томится в тёмном погребе. Встретившихся мне на жизненном пути сасных блондиночек, брюнеточек и рыжух с наштукатуренными витринами, топовыми куафюрами, округлостями-плоскостями и прочим ширпотребом было ну очень приятно поизучать зрительно и даже – чего уж таить! – тактильно, но... Всё было не то, как бы типично мужлански эти слова не выглядели. Не молено никому затмить эту якобы серую и невзрачную «птичку». Да и куда уж им! С ними даже поговорить не о чем было, кроме как о ноготочках, шмотках, основах лесбофемосепаратизма, туфельках Танечки и дурацких сериалах про геев. Она покорила меня необычайным сочетанием незаурядного ума, намного превосходящего остротой и проницательностью мой собственный, и на диво незлобивого характера при полном отсутствии избалованности и склонности к необдуманным импульсам. И это огромная редкость, потому что барышни, которым от природы дадены неплохие мозги, слишком уж часто получают к ним в нагрузку припадочную лиссу и патологически раздутый комплекс шальной императрицы, а то ещё и латентную психопатию – это адовая взрывоопасная смесь, в которую для полной катастрофы нужно добавить лишь чуточку плохого воспитания в неполной семье и взболтать... Но даже несмотря на кажущуюся покладистость, эта женщина – не мягкотелая тюфячка из бабской мелодрамы: у неё здоровое чувство чёрного юмора и твёрдейшие убеждения; она витиевато ругается, способна проявлять неслабую агрессию и запросто даст в рыло, если её допечь, хоть это и очень непростая задача. При всём прочем это обыкновенная психически и физически здоровая женщина, и уже этим она прекрасна. Я представил себе, как проваливаюсь к ней прямо через экранчик и матрицу, но, увы, таковой финт невозможен: мы живём всего в трёх измерениях и движемся в одном направлении вдоль четвёртого – маловато этого для прыжков сквозь пространство, время и энергии.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть пятая.
/кирпичъ затирает/

Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Часть, типа, третья.
[многабукав]
    Встречал я уже немало таких теологов-любителей и могу на основе увиденного уверенно вывести некую закономерность: все они были так или иначе помяты жизнью по собственной вине и живут одиноко и скромно, не работая, существуя на пособия и подачки родственников. Чаще всего это бывшие развесёлые прожигатели жизни, которые красиво и безрассудно куролесили по молодости, пока не свели в могилу кого-то из родных и близких, а потом и сами чуть не шагнули в раскрытое окно, познав страх небытия лишь там, на самом краю. Чуть реже это бывшие уголовники, оттянувшие свою «лямку» по нетяжким статьям – единственная категория преступников, которую существующая пенитенциарная система худо-бедно способна перевоспитать (более серьёзные преступники после отсидки идут в бизнес-тренера и инфоцыгане – вы взгляните только на эти рожы с завлекающих плакатов!). Дурные головы не дают их ногам покою: они вечно в пути, движимые экстазом и нуждой нести слово своё. Что же заставляет их всех вливаться в квазиклерикальные течения вместо того, чтобы чем-то реальным доказать себе и людям, что отсиженный срок и тёмное прошлое – безусловное пятно на биографии, но не эпилог её? Любая вера без дел мертва, не так ли? Но и каких-либо признаков той веры практически не наблюдается – в основном это либо позёрство и пародия («пацаны смарите я завязал я теперь верующий»), либо неистовая попытка самовнушением вбить себе гвозди в запястья и примерить терновый венец. Почему они не ведут нормальную жизнь, не навёрстывают упущенное, не трудятся и не учатся, не помогают ближним, не создают семьи, а вместо этого фанатично занимаются какой-то hujнёй? Возможно, они считают, что достаточно лишь погромче и повычурнее заявить о своём, понимаешь, раскаянии и исправлении, чтобы окружающие тут же поверили и перестали их презирать, а дальше можно уже и не делать ничего. Может, не найдя ответов на вопросы вроде «Мамо, чому я урод?» в себе, эти заблудшие пытаются достучаться до небес, хотя толку в этом ни на грош: надо не ковырять коросту уже свершившихся причин, а что-то уже делать со следствиями. В общем, чудики эти замаливают грешки единственным известным им способом – игрой на публику; вернее, полагают по скудомию своему, что таким вот образом выбивают себе кредит на доверие у честно́го общества. Нет, оно, конечно, прекрасно, если особо злоebучий косячник-рецидивист завязывает со скверной во всех её проявлениях и кается во грехе публично, да только ведь этого мало: может, он и стал на путь истинный, но это вовсе не означает, что он сразу же, автоматически, по дефолту стал праведником и тем самым заслужил себе все возможные индульгенции. И ладно бы они, эти новообретённые и новообращённые, действительно изучали каноничные священные тексты и жития, постригались, практиковали аскезу и приносили благо окружающим... Так нет же! Обязательно вступают в тайные общества или говноордена, заточенные исключительно под выкачивание последнего бабла из послушников и сочувствующих им. И ходят они такие потом квартирам, донимают прохожих, втюхивают пенсионерам и детям фуфлоартефакты и еретический самиздат. Некоторые подаются в экстрасенсы и колдуны, чтобы рубить бабло по-крупному, и вовсе не считают это идущим вразрез со святым образом жизни. И, что самое интересное, они пользуются бешеной популярностью, ибо телек даёт им самую лучшую рекламу... И редко кто из их паствы задаётся простым вопросом: а не доhujа ли они на себя берут, выставляя себя мессиями и посредниками между людьми и богами? Ладно доморощенное божество Кузю отправили на десакрализацию в колонию, а за остальных когда примутся? Их ведь хватает, этих самоназванных божков с волосатыми лапками... В каждом дворе, наверное, по штуке, и у каждого личная армия из сирых и убогих, но нереально преданных и зачастую вооружённых адептов (в зависимости от благосостояния и жестокости босса). Научи дурака молиться – так он тебя на костре сожжёт... Когда кто-то рядом ни с того ни с сего начинает сыпать религиозными словечками и вещать якобы от имени высших существ, а то и превозносить самого себя до седьмого неба, то можно не сомневаться: в девяносто девяти случаях из ста это первостатейный проходимец, а вовсе не святоша. Оставшийся же процент приходится сугубо на душевнобольных. В общем, как говорится, этих pidorов в Химках видал – богохульными предметами торгуют...
    Товарищи! Остерегайтесь подделок! Обращайтесь только в лицензированные религиозные учреждения, гладьте кота, кушайте в меру, занимайтесь физкультурой, за двор стреляйте в упор, уважайте пацанов и любите маму!
    Говна не посоветую.

    К чести данного оратора отмечу, что конкретно он ни в чём меня не убеждал, ни к чему не призывал и не стремился обращать в свою щитосборную веру, как это обычно делают странствующие фрики, а просто раскидывал слова, как сеятель когда-то разбрасывал облигации, и едва ли замечал, что я не отвечаю и не спорю, а лишь корчу вежливый интерес, вовремя кивая и поддакивая: «Ага!», «Ого!», «Вот ведь», «Да-а-а...». Нет. Эти слова ничуть не трогали, так как уже неоднократно были слышаны ранее либо по ТВ, либо от таких же чудаков, пристающих ко мне всюду, где б я ни находился – видать, на лбу написано, что я нуждаюсь в экстренном просветлении... Моя персональная картина мира всегда была куда стройнее и элегантнее любого самого замысловатого сектантского суррогата, и если б меня спросили об этом, то на сей вопрос заранее заготовлен мозговзрывающий ответ: преклоняюсь пред чистой сингулярностью, уповаю на неподкупную энтропию и очищающую тепловую смерть Вселенной, а душонку мою, когда тяжко и тоскливо, греет рекомбинация. Конечно, это моё на вид очень сильно отличается от парадигм мировых религий и традиционных способов отправления культовых потребностей, но лично я убеждён, что это ровно про то же самое, разве что лишено пафоса, антропоцентризма и морализаторских страшилок, да описано другим языком с применением иных кванторов. Mea maxima culpa, если кого обижает мой бездуховный и нескрепный космизм. Можно носить на себе какие угодно амулеты и бормотать любые заклинания, можно и пялиться безлунной ночью во вселенские дали, но ни то, ни другое ничем не поможет, да и не должно, в общем-то... Особенно если в душе нет ни желания действовать самостоятельно без оглядки на кого-то или что-то свыше, ни понимания того, как безразлично на самом деле устроен окружающий мир – словом, если ничего нет, кроме животного страха перед неизвестностью и патологического синдрома овечки на заклание. Наличие вокруг нас чего-то непостижимого – вовсе не повод падать ниц, стенать и расписываться в собственном ничтожестве, лишь бы эти всемогущие силы сжалились и одарили благодатью. Мы ж не жалкие букашки, а супер ниндзя-черепашки! Мы ведь и сами себе злобные буратины.
    – Только праведник достоин воссоединиться с Ним чрез сияние Его. – объяснил последователь Бонавентуры, жуя очередное яблоко. – Вот если б предстать щас перед Ним, что бы у него спросить?
    – Я... э-э-э... ну-у-у... (ПОЧЕМУ РЭПЕР ХАСКИ ЭТО НАШ НОВЫЙ ЕСЕНИН? КТО НЕ ПРИШЁЛ НОЧЬЮ И НЕ ПРИШЁЛ ДНЁМ, ДУМАЯ, ЧТО МЫ ХОХОЧЕМ И ДРУГИХ СТЕБЁМ? ПОЧЕМУ ВИНОГРАД ЗАЛЕЗ В БУТЫЛКУ И НЕ ДОСТАТЬ ЕГО ОТТУДА ВИЛКОЙ??? Ы-Ы-Ы ЗАЦЕПИЛО!!!)

    – ...древний арамейский пастух как-то раз воззвал к небесам: «Всевышний! Скажи же, откуда Всё взялось?». И отвечено ему было... – дядька явно прямо на ходу сочинял своё собственное Евангелие из Плацкарта. Мда-а-а. Да пастух тот не понял бы ниherа, если б с неба донеслось: «Внемли же! Пространство-время-то наше – анти-де-Ситтеровское. Сначала, до появления времени, возникли квантовые флуктуации, а потом инфлатоны конденсировались в кварк-глюонную плазму! Щас я тебе тензорную формулку облаками выложу – зацени-ка!». Не-е-ет. Скорее всего, пастуху было объяснено самыми простыми и общими словами, чтобы пастуший шестивольтовый манямирок, чего доброго, не треснул от всеполноты; чтобы услышанное не мешало гонять стада, жить по заветам предков и благоговеть перед бездной, не поддающейся распаковке примитивным человечьим разумом.
    Сосед продолжал отжигать, а я так надеялся, что скоро он уже заткнётся... Пропускать через себя информацию, которая полностью отторгалась как ненужная, и в то же время относиться с пониманием к чувствам верующего было крайне изнурительно. Голова раскалывалась: шёл уже третий час мозготраха...
    – Вот ты молодец! – похвалил сосед, словно отдавал дань уважения моей стойкости. – Понимаешь, о чём я говорю. Ты хороший человек. Всё у тя будет как надо, всё наладится. Вижу, ты не очень в этих делах, но всё равно ты хороший.
    – М-м-м... Спасибо. – промямлил я. Ну вот так всегда: верующие считают меня богоборцем, а богоборцы – верующим, но исповедующим какую-то hujню. И что это вообще значит – «хороший»? Ага, млять, просто душка... Да во мне из положительного скоро останется один резус – только это и слышу со всех сторон и читаю на рожах тех, с кем вынужден время от времени контачить. И кривотолки у меня за спиной не станут лгать: Соловей – редкостное заумное, холодное и чопорное chmo, над которым можно и нужно посмеиваться... но за глаза: вот, мол, поглядите, на этот венец дарвинизма – в какой тупик его завело эволюционное развитие! И то, что я не посылаю сходу незнакомых людей на бамбуковые плантации, предпочитая тактичность, дипломатичность и скромность в общении даже в ответ на откровенное хамство – наверняка тоже обманка. Лысеющий сыч всех втайне ненавидит! А всё потому что не женился до сих пор на какой-нибудь шмоньке. Вон, в третьем подъезде Дашка Открывашка бесхозная тоскует столько лет – ну чем не вариянт?.. Да и сам я, если честно, совсем не ощущаю себя нимбоносцем и прекрасно осознаю, что я хитрый, наглый, жутко эгоистичный и довольно ушлый малый, скрытный при этом, местами мелочный и прочая-прочая пакость. Крепкое осознание человеком того, что он, наверное, не очень-то хороший, говорит о его зрелости, но никаких особенных надежд не внушает.

***


    Когда сосед сделал паузу глотнуть воздуху, наступила минутка расслабона. В целом с ним всё стало ясно: просто говорунчик невеликого ума и не более того. Опасности нихт. Но тут ожила одна из дам – ещё один из затянувшейся череды остоebавших неожиданных поворотов!.. Резко выпрямившись и оправив остатки завитушек на голове, она вмешалась... врезалась в этот полумонолог:
    – А я, знаете, согласна с Вами. И тоже кое-что знаю о силе и энергии слов...
    Нашла, blyat’, коса на камень!.. ЪУЪ SOOQA... За що-о-о?!
    А сосед живо заинтересовался новой собеседницей. Ещё бы! Ведь она...
    – Я занимаюсь с детства нумерологией, меня мама научила гаданию на звёздочках...
    «Мама мыла Раму, доча мыла Вишну»... Начался такой густой и горячий диспут, что меня ошпарило. Я немедленно стал представлять их себе то примотанными скотчем к койкам с заклеенными ртами, то посаженными в чашу большущего требушета, нацеленного куда-нибудь на Оймякон. «Ну откуда, откуда берутся в XXI веке все эти хари, все эти кришны? Какого hera они всё время трутся именно вокруг меня?» – сокрушался я, пока дамочка "заливала" о курсах моментальной реинкарнации и светящейся шестиконечной ауре гуру, очередного престарелого профессора Проебраженского – почётного чщ-щ-щлена Международной академии ноосферной кибениматики, выступавшего на конференциях и даже по ТВ, маститого космовегана-публициста и футуролога. Наверное, это один из тех выкормышей советской научной мысли, что на старости лет полностью когнитивно выгорают, отращивают бороды и издают талмуды о том, как хакнуть мироздание; в своих трудах эти заучёные старцы заглядывают галактикам под юбки, разоблачают пси-террористов и ганг-сталкеров, разгадывают код антипода... Особенно упоротые рассчитывают углы между Марсом, городом Усть-Перепizdюйск Засранского края и помойным островом Хендерсон, видя в этих абстрактных цифрах некий Высший Замысел™ и зашифрованное послание: «Прямо сейчас возьми обрез ружья и убей свою юную сожительницу, а потом распили её тело и утопи в речке – так велят эфемериды! Ты кто такой, чтобы спорить с ними?!». Обделённые умом граждане и страдающие от нехватки мистики гражданки впитывают вот эту сию муть, полагая, что манипуляции такими секретными знаниями поднимут их modus vivendi на качественно новый уровень, соответствующий уже общевселенским ГОСТам.
    Пел же про это дорогой Владимир Семёныч ещё сорок пять лет тому назад. Как в воду глядел!
«Лектора из передачи -
Те, кто так или иначе
Говорит про неудачи
И нервирует народ!
Нас берите – обречённых!
Треугольник вас, учёных,
Превратит в умалишённых,
Ну а нас – наоборот!»



    Мутит уже от этого. Вот сидят – на вид люди как люди: великовозрастные, культурные и даже, вроде бы, образованные. У всех богатый профессиональный и очень громоздкий жизненный багаж; все говорят убедительно, вдумчиво и рассудительно разрезают до основания вполне заумные темы... Мудрость и опыт, опыт и мудрость выпирают из их слов своими острыми и твёрдыми гранями. И всё равно нет-нет да и pizdанёт кто-нибудь говна в бочонок амонтильядо! «СПИД – миф», «сыроедение и солнцеедение омолаживает», «родоразрешение дома в таз безопаснее и легче», «с помощью прививок убивают и чипируют», «гомеопатия – новое слово во врачевании», «ГМО опасны», «в XVIII веке была ядерная война»... Рептилоиды, пришельцы, иллюминаты, масоны, подземные города, химтрейлы, стигматы, мироточение бюстов расстрелянных царей, колдовство, чудеса... Обычное гало в зимнем переохлаждённом небе или серебристые облака летом уже воспринимаются как знамения и весточки из потусторонних миров! Спору нет: шизотерика и диванный спиритизм всегда были в фаворе у скучающих хомячков-домоседов, а у мало-мальски разумных людей вызывали лишь смех. Но сейчас всё это переходит из разряда невинных хобби в некое массовое расстройство и помутнение мировоззрения, ширящееся вглубь и вширь с подачи средств массовой коммуникации. Это опасно уже хотя бы тем, что на нём легко и непринуждённо наживаются всякие предприимчивые граждане, не обременённые атавизмами вроде порядочности и совести. Бытует мнение, что сия маниакальная тяга обывателя верить в какую угодно ebанину, даже максимально дичайшую – результат некоего сбоя в процессе эволюции мозга, помноженный на небывалый технический и информатизационный прогресс. Лично ящетаю, что это верно лишь отчасти, а в целом причинами выступают обычная тупость, пассивность и по-прежнему сильная нужда в чудесах, якобы способных увязать сознательное с бессознательным и избавить от множества вшитых в генетический код дремучих страхов. Остановить деградацию сможет только общее повышение уровня знаний в образовательных учреждениях, но ощутимых сдвигов и тенденций в эту сторону нет и не предвидится, потому что на смену активным насаждателям этого альтернативного и алогичного взгляда на мир уже подоспело поколение ЕГЭ, практически лишённое чувства меры, желания напрягаться, делать выводы из ошибок предков и хоть иногда критически осмысливать действительность. Мамы и папы не смогли им всё это привить, так как были очень-очень заняты: кто воду у телевизера заряжал, кто деньги в МММ заносил, кто живот и карманы набивал, а кто и просто выживал, боролся за место под солнцем, пока его не заняли кухонные тараканы... Пока ещё ЕГЭшники мелко плавают: дворовые депутаты, менеджеры низшего звена или младшие офицеры. Но когда-нибудь и они станут губернаторами, крупными управленцами и генералами. Чем это кончится?.. А вот чем: электрокарусель нашей жизни, которая и так кряхтит и пукает без нормальной наладки и ремонта, войдёт в резонанс и размажется тонким слоем по всей округе, хвала старикам Ньютону, Гюйгенсу и другим обоснователям натуральной философии. И одному лишь небу известно, скольких жизней и поломанных судеб это будет стоить. Задраиваем люки, господа, прячемся поглубже и ведём себя потише, а не то и нас с вами сметёт, согнёт, сломает, вырвет из гнезда презлая буря.

***


    Но пока возвращаемся в паровоз.
    Дамочка оказалась непростая – не то чтобы очень набожная, но всё ж прошаренная: знала очень многое о тульпах, внетелесной беременности и энергетическом спаривании с билинейными сущностями, трансмутациях ветров вечного, верчении маточкой для создания локальных завихрений реальности (дабы завлекать наиболее перспективных толстосумов) и о забитых ментальных яичниках. В общем, кладезь хитроумных космических тайн и секретов... Полагаю, зеленокожие чужаки уже заинтересовались и желают выкрасть эту земную особь для приватной беседы в Звёздном Гестапо. Также выяснилось, что она художница! И она даже показала свои творения: тупо обыкновенные перерисовки акварельными красками её собственных мобильных селфи с губками «пю», различавшиеся только фоном: то небо-облака, то центр населённой звёздной системы... Авторка преподнесла сие как некое ноу-хау в изобразительном искусстве и сообщила не без чванства, что собралась вот с этим брать приступом картинные галереи и частные коллекции... Но я подобное уже видел, кажется, в том самом клипе Александра Пистолетова, где он в треуголке поёт о междуяхтовых сраженьях на фоне хромакея.
    А дама вдруг обратилась к нам, боковушникам, с загадочной улыбкой:
    – Слушайте, а у меня есть коньяк. Хотите? Выдохнется ведь – бутылка уже открыта. Жалко будет, если пропадёт...
    Три её товарки синхронно вперили в неё взгляды и сощурились: она что, собралась распить последний коньяк с незнакомыми мужиками?! А она действительно собралась... Сосед просиял и согласился даже быстрее, чем дамочка договорила слово «пропадёт», а я помедлил. Какую же недоукомплектованную голову надо таскать на себе мёртвым грузом, чтобы не просто синячить в поезде, но ещё и искать собутыльников среди тех, с кем просто выпало ехать из точки Мэ в точку Жо?! Какой pizdeц!.. Ну а каков проповедник-то! Это такой новый способ молиться?..
    Дама достала флян, вытянула стопку пластиковых стаканов, отсчитала пару и уже взяла было третий, но заколебалась, с подозрением глядя на меня: а вдруг несовершеннолетний? Как кассирша в магазине, ну ей-богу: «А па-а-ашпорт у тебя есть, мальчик?». А мальчик-зайчик, на секундочку, уже лысеть начал...
    – А Вы, молодой человек, будете? – всё же решилась она.
    – Нет, спасибо. – пришлось подтянуть диафрагму, чтобы прозвучать убедительнее. Голос у меня, кажется, навсегда останется трёхоктавным юношеским пищанием...
    – Вы что-то устало выглядите. Голова болит? Так давайте с нами. Полегчает.
    Она решила, что я с бодунища! Очень приятно. А, впрочем, меня даже родные подозревают в злоупотреблении всем подряд вплоть до наркоты – чего уж на посторонних-то обижаться?.. Да и после такого общения уж точно вид я имел неважнецкий и вздрюченный. Пришлось насилу изобразить конфуз и показушно похлопать по животу:
    – Премного благодарен, но откажусь. Доктора не советуют.
    Ответом было полное недоверие. Ясно же: не пьют только на небеси, а на Руси – кому не поднеси! Тем более, ежели за чужой счёт. Иногда решительно непонятно, что больше навредит твоему имиджу – отказ от предложенной тебе выпивки или же согласие нажраться... Но всегда можно поступить перпендикулярно: притвориться язвенником, дабы, нидайбох, не прослыть трезвенником. Многие ведь серчают, если отказаться с ними накатить без уважительной на то причины – полно таких тонко чувствующих и обидчивых натур! Как будто, ёпрст, без бухла ну никак нельзя ни поговорить по душам, ни поделиться радостию, ни выказать своё расположение. Вот, blyat’, начинают сразу морды кырить и агриться: ты, мол, меня вообще не уважаешь – ты и по жизни, видимо, деревянный по пояс не с той стороны, и с тобой, подлецом, даже на одном полигоне бомбить позорно. Видать, ну не шарю я в жизни и не впишусь ни в один коллектив реальных и, значить, состоявшихся людей, у которых всё-всё завязано на хмеле. Нет, я совсем не прочь пропустить стаканчик-другой и погутарить о том о сём, но только не с теми, кого впервые вижу. Подбухивать надо либо в гордом одиночестве в непосредственной близости от кроватки, либо только с настоящими и проверенными друзьями. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит, не снимет тайком твои пьяные выходки голышом или в женской одежде и не зальёт это в интернеты, не засунет тебе спящему в трусы напуганного шумной гулянкой кота, не забудет подставить тебе тазик и смахнуть с тебя бахрому сопливо-рвотной массы, а в случае твоей скоропостижной кончины не сделает видео из твоих фоток под грустный люберецкий рэп. А пить за знакомство – это вообще фу. Лучше потом сразу же выпить и за окончание такого знакомства.

    Опивков двоим помешанным хватило аж на четыре порции – по две на рыло, и опустевшая бутыль отправилась в большой пакет, что таскал за собой затеявший уборку мальчонка-проводник. Костерок беседы по синькину велению разгорелся ещё ярче! Я, поскольку уронил свой престиж, как бы выпал из разговора; я лишь слушал этих мыслителей, ниспосланных всеобщей комбинаторикой в очередной раз испытать мой разум на прочность, и наслушаться не мог: настолько это было прекрасно! Sooqa, да сколько уже можно, ёb твою?..
    А тем временем языки беседовавших зацепились о корягу нашей медицины! Ух! Сразу началось метание проклятий в сторону врачей: ну такие-сякие они, растудыть им суппозиторий в пневмоторакс! Режут не там, где надо, аутирующие вакцины ставят и совсем не стараются помочь! Дитачкам атланты в роддомах ломают, лишая их телепатии и связи с астральным каналом... Небось, ещё и в клизьмы раствору недоливают! И один лишь гинеколог парень-дока: и тело вылечит, и душу изнутри пощекочет. Сам я всегда относился ко всем медикам с плохо скрываемым восхищением и с таким сочувствием, что необоснованные выпады в их адрес ощущал как оскорбления не только их, но ещё и меня самого. Это люди героической профессии! Но тут вот дошёл слушок, что-де им нынче предлагают учиться диагностировать всякую мегаопасную срань так, чтобы и максимально достоверно, и чтобы уложиться в срок до семи дней...
    Но что же предлагали соседушки вместо проверенных методик? А вот что:
    – Вот в старину-то лечились... Картошечкой...
    – Ага...
    – Свежим огурцом... Обтираниями, кровопусканием... Пиявками...
    – Точно...
    – Втирали урину в третье полнолуние месяца... И как бабка отшептала... Ваще-е-е...
    – Жидким космосом надо мазаться. И перекисью Волгограда! И настраиваться на выздоровление! Может, ещё и к экстрасенсу сходить опытному стоит, если совсем плохо...
    Не к специалисту-врачу, а к опытному, blyat', экстрасенсу... К остеопату... Ohujeнно. Запишешься на сеанс, придёшь, а там какой-то чинарик впадёт в свете свечей в могущественное пограничное состояние и поведает сквозь золотые зубы и бахрому мыльной пены, что на тебе, видишь ли, лежит порча – окутала тебя ректально-эмпирическая фиолетовая лемниската третьего уровня с гремлинами! И для избавления надобно сейчас же бежать в быдлофинансовую организацию, взять у крепких бритых дядек большущий кредит под 2000% годовых и немедленно притащить эти средства слепой бабе Сраке за энергетическую и кармическую очистку ануса, чтобы та наложением рук воздействовала на узловой духовный пупок... И чтобы строго тайком от родных! Очень многие так и поступают. Высмеивающие эту чушь зачастую поступают ничуть не лучше, занимаясь самолечением по старым советским рецептам: разогретыми баночками, например, пытаются побороть запущенную двустороннюю пневмонию... Жировики давят самостоятельно, повреждения миокарда переносят "на ногах"... Простудифилис или гриппер? Ну можно и арбидолу навернуть и оциллококцинумом шлифануть. И результат всегда в лучшем случае нулевой, а в худшем – «моментально в море». Но корень этих лечебных неудач обязательно надо поискать в каких-то сглазах, дурных наветах, НЛП, приворотах-перекрутах, некачественных препаратах-пустышках и врачах-палачах – словом, надыть вертеться как ужик на сковородке, лишь бы только не признать, что всему виной личная тупиз(д)на и недалёкость. Как-то так вышло, что войны, катаклизмы и пандемии перестали быть главной угрозой жизни и здоровью людей в современном мире – их место заняло обыкновенное невежество.
    – Так и с ВИЧ. Это ж выдумка с подачи запада! – со знанием дела заявил далее сосед. – Не болели же встарь ничем подобным! Им болеют только проститутки, наркоманы и голубые!
    – Без сомнения! – подхватила дама. – Дело-то вот в чём: люди просто накручивают себя, переживают и на нервной почве заболевают. Психосоматика в чистом виде!
    – Погодите, – вмешался я, не удержавшись. – Так получается, болеют, потому что верят? А если не верят – не болеют?..
    – Да, примерно так. А что? – дама как-то напряглась. – Мысль материальна! Почитайте интернет.
    – Да нет, ничего. – отшутился я, постоянный читатель интернета и парень, когда-то разбивший сердце студентке топового медвуза страны. Мысль, blyat’, материальна... Вот это уже становилось интересно. – Тогда к чему вся шумиха вокруг СПИДа?
    – Всё просто. – пояснил сосед со смешинкой. – Безбожники программируют нас на страх и нищету.
    Так, блэт. Стоп. Падажжите...
    – И вообще ни один приличный человек не станет проверяться на ВИЧ!
    Оп, а вот и понятия подъехали! Кто ровный па жызне, внатуре, тот не болеет никаким СПИДом, чёкаво, йобана... И гепатиты, и гонорея, и герпесы, и всякие другие трансписькины недуги не страшны. И обследоваться на их предмет – западло... Пацаны не поймут. Ну штош. Я всё понял!

    Значит, в эпидемиях ЗППП виноваты орды исколотых общим шприцом собесовских потаскушек и стройные фаланги боевых pidorасов-сифилитиков на улицах городов, а противопоставить им можно лишь святую молитву и выстроенный по кодексу мелких уголовников быт. Ясно. Вот вам отсутствие секс-просвета и профилактической пропаганды от МинЗдрава. В итоге мало кто в курсе, что хворь можно подцепить и иначе, чем просто нырнуть с головой в похотливую или кайфовую грязь – вполне достаточно плохо продезинфицированного врачебного или татуировочного инструмента, а то и просто наплевательского отношения к личной гигиене или неестественных излишеств в половой сфере... Вот тут можно было вклеить леденящий душу рассказ о кустарных модификациях тела, пришедших в армию и общество из зон, но это случайно могут прочесть дети, которым «надо всё попробовать» и призывники, так что как-нибудь в другой раз и в другом опусе. Смешно же здесь ровно одно – это когда наблюдаешь со злорадным удовлетворением, как стыдливо и позорно эти диссидюги сливаются, если предложить им в порядке эксперимента перелить кровь от донора с неоспоримым плюс-статусом ну явно несуществющего ВИЧ или ещё чего похуже...
    Далее: Осенью 2018-го. Часть четвёртая.