... (vonsolovey) wrote,
...
vonsolovey

Categories:

Осенью 2018-го. Часть четвёртая. На грани помутнения.

Осенью 2018-го. Часть первая. Долгая дорога бескайфовая...
Осенью 2018-го. Часть вторая. Фантасмагория.
Осенью 2018-го. Часть третья. Два мудреца в одном тазу.
Часть, типа, четвёртая.
[многабукав]
    Презрев отличную возможность уточнить, на какие же заболевания проверяться нынче не зашкварно, я не встревал в учёный разговор. Нетрудно догадаться, какую область медицины стали обсуждать далее мои спутники: конечно же, онкологию... Здесь клинические проявления зачастую неопровержимы и настолько чудовищны, что уж сюда-то влезть с идиотскими сомнениями, отрицаловом и фитотерапией просто невозможно, но я не теряю надежды повстречать когда-нибудь онкодиссидента – я-то как никто другой знаю, сколько всяких ebанутых бесконтрольно бродит по белу свету вместо того, чтобы сидеть в мягкой комнате в смирительной рубашке и с кляпом во рту. Попутчики сначала пободались между собой о возможных причинах аномалий репликации и мутаций, препятствующих отлаженному процессу клеточной смерти, а потом стали в каком-то совершенно отвратительном и до усрачки неуместном соревновательном ключе поминать павших в битве с раком...
    – А у меня вот двоюродный брат... Четыре месяца...
    – Это ещё что! У меня вот бабка... Год и восемь... Но обещали три года...
    – Да это ещё более-менее, а у меня вот кум-сват... Месяц... Ну он курил чуть ли не с пелёнок...
    – А моя мама под облако на Тоцком попала...
    – Ого... Вот у меня сестра сестры... Брат брата... Его брат...
    – Да herня, ты вот послушай, как моя кренделиха... Ща я тебе расскажу – держись...
    Это был спор о том, у кого из них страшнее и мучительнее кто-то отчалил в лучшие миры... Они мерялись смертями своих близких! Смертями ужасными, нередко мучительно долгими и всегда острейше болезненными, разъедающими, иссушающими и искажающими любимые лица, доводящими до умопомешательства и тех, кто ухаживает за больными, и врачей, чаще всего бессильных помочь хоть чем-то, кроме опийного укола. Иногда и он не помогает... А сами умирающие от рака частенько остаются в здравом уме до самой своей терминальной агонии, которая может продлиться от получаса до нескольких суток. Они осознают и чувствуют всё, всё и ещё раз всё, рыдая от этого неутолимого огня и страха до тех пор, пока вместо слёз из уголков глаз не начинает течь рваный экстравазат. Они умоляют всех известных им богов отнять у них разум, ввергнуть в пучину бессознательного коматоза; они просят родных сделать то, чего те никогда не посмеют – опоить их ядом, чтобы прекратить бессмысленные муки... Всё, что им остаётся – перемежающиеся коротким забытьем приступы тупой, беспомощной агрессии, наркотической апатии и безнадёги сквозь боль. Что в целом мире может быть хуже такого конца? И официального разрешения на эвтаназию у нас не было, нет и не будет. Страдайте! Деды терпели и нам велели! Никому тут не разрешено уйти тихо во сне с благостной улыбкой. А экспертиза потом напишет кахексию или какие-то дисфункции органов, но только не онкологию, потому что по документам у нас всё должно нештяк, а случаи раковых заболеванию бросают слишком заметную тень на наш всемогущий минздрав. Сам я несколько лет назад хлебнул таких зрелищ и связанных с ними ужасов столько, что до сих пор временами икаю, а уж что пришлось пережить моей бедной матушке, которая не просто испила из этой горькой чаши, но и окунулась в неё без акваланга и еле выплыла!.. Тогда же с меня кое-кто незаменимый взял клятву в том, что сам я постараюсь загнуться от чего угодно, но только не от такого. И я об этом не только не забываю, но и помню (На всякий случай поясняю, что между «не забыл» и «помню» есть огромная разница. – прим. ред.). Контракта, соглашения или другого договорного документа я не подписывал, так что мой контрагент удовольствовался одним лишь клятвенным заверением, но бумажкой этой я бы легко подтёрся, а вот рушить данное честное слово меня как-то не прельщает. Так-то оно так, но мин херц, да разве ж от моего желания тут ну хоть что-нибудь зависит?.. Ты нюхни, как и чем за окном пахнет!..
    – Рак – это признак одержимости демонами! – предположил сосед.
    – Рак – это нарушение внутренней ауры злыми и тяжёлыми помыслами! – возразила соседка. – Он не возникает у добрых людей!
    Хотелось схватить их обоих за шкварники и хорошенько встряхнуть с криком «Вы, blyat’, нормальные вообще?!», но за это меня, скорее всего, ссадили бы с поезда. И на беду у меня в памяти вспыхнуло воспоминание об одном онкопациенте. Лет ему было 60-65. По профессии – военный инженер. Вдовец, отец двух дочерей, после замужества уехавших в другие города и даже не наезжавших к отцу с визитами. Он был невысок, плотно сложен (но по болезни стремительно терял вес) и лыс, не считая пары жёстких седых «щёток» над ушами; имел очень задорный и живой ум при чуть скаредном характере. Он частенько подкалывал меня по поводу моей проплешины, забавно приподымая указательным пальцем очки в старомодной толстой оправе: «Ты чего такой пышноволосый? Будешь много учиться – станешь бильярдным шариком, как я, так что завязывай!». Спрашивал, не женат ли я, а то у него племяшка давно выросла, а всё в девках ходила, – птичница-отличница, пианистка, выпускница ЧГАКИ – и даже показывал её фотографию на экране стилизованного под корпус калькулятора Casio смартфона: весьма хорошая собой, но, по-моему, экзальтированная особа... Принять предложение пожилого сводника я не мог никак и долго за это извинялся. Мужик был отменно вежлив (если не считать спонтанных проявлений юмора категории Б), добр как бобр и готов помочь в чём угодно, лишь бы быть при деле – вот как сильно его тяготили врачебные ограничения. Конечно, чужая душа – потёмки, но не было в нём совершенно ничего, что могло бы навести на мысль о воздаянии по заслугам. Обычный одинокий работяга, мечтавший нянчить внуков на пенсии, но брошенный умирать в тоскливом одиночестве, когда ремиссия опять отступила – теперь уже навсегда... Дочки, конечно, у него порешили, что раз он уже отписал им имущество, то, считай, земная миссия его окончена, и теперь может как-нибудь сам тихонько сыграть в ящик. Хоть бы одна из этих прагматичных дур заглянула в больничку!.. Нет, базару нихт, устроили они его в самое лучшее место, чтобы он ещё чуть подержался на этом свете – в больнице числиться гораздо лучше, чем медленно чахнуть в ненавистных гестаповских застенках отечественного хосписа, но сути это не меняет: сбагрили они отца с глаз долой. Факт! Упрямая весчь – her оспоришь. Всё, что он собою являл и делал, вызывало у окружающих лишь симпатию... и горькое сожаление. Метастазы! Вместо спрогнозированных двух-трёх лет он «сгорел» всего за полгода. И вот в один "прекрасный" день я просто не обнаружил его там, где ожидал выслушать дежурную пачку скабрёзных острот и от души посмеяться над собой, дураком этаким набитым. Внезапная даже при таком диагнозе смерть в общем-то постороннего человека стала очередным ощутимым ударом по моим представлениям о доброте добра, злобности зла и справедливости справедливости. Он, конечно же, прекрасно понимал, что ему оставалось недолго, однако с каким же нерушимым достоинством держался! Понимал, что его выбросили на обочину жизни, как избавляются от балласта, отработки, от пустой бутылки... И ни разу, ни единого разу виду не подал. Скала, глыба духа! Разве смог бы так какой-нибудь типичный престарелый аморальщик, растративший здоровье на всякую дрянь и попавший в те же условия? Да ни в коем случае! Он, скорее, вопил бы и закатывал истерики по поводу и без, выпрашивая укол или разрешение прогуляться до ближайшего ларька. Но эти аморальщики, домашние тираны и другие злыдни часто живут непозволительно долго, потому что питаются кровью и энергией ближних. Ну так за что, за что же пришибло пожилого добряка?! Дама же вот сказала, что такие люди не отъезжают вот так! Неужто наврала?..
    Моя рационально-логическая крепость, весь мой корпускулярно-волновой поhuiзм спасовали перед беспощадным натиском и стали разваливаться, деформироваться и оплывать, словно свеча под пламенем горелки. Хренов трюм почти что залило... Я уже ничего не мог с собой поделать и схватился за голову, вполне готовый заорать. Уже было понятно, что никто там не собирался шариться по моим вещам, поэтому я быстро вынул из рюкзачка клубок проводов и поспешил свалить нахрен подальше под предлогом зарядки телефона – непременно вышел бы из себя, просидев там ещё хоть миг.

    Дорога до «титана», казалось, растянулась на световой год. Сознание заслонила какая-то горячая гневная апатия. Ноги едва повиновались вытраханному мозгу и упорно спотыкались о разбросанную по полу жбонь, а трясущиеся руки целую вечность распутывали провода и пытались присовокупить контакты к розетке. Без меня беседа ничуть не угасла: оба двое оживлённо жестикулировали – это явно было надолго. Но я никуда и не торопился: полноценная зарядка мобилки от квёлой электросети требовала никак не менее пары часов – и аминь, если они без мозгоёbли! Щастье, радость, олелуя – ананас, кусочек буя! Нервический жар снялся сразу, стоило мне лишь высунуться во фрамугу: по Родине хорошенько потопталась контагиозная и энцефалитная пора, так что влетавший в вагон воздух бодрил свежестью и чистотой, и даже тяжёлый дизельный выхлоп локомотива не мог его испортить. Сразу за железнодорожной насыпью всюду, куда хватало взгляда, простиралось само очей очарованье: латунное море с островками стойкой зелени и очагами огненно-красных рощиц. Словно вдруг ожил холст помешанного на пасторали рисовальщика. Повалился бы в эту травищу ничком и валялся там до морковкина заговенья, да только орава клещей и комаров осушила бы в два счёта... Пошёл бы к ясеню, спросил: «Здарова, братан, чёкаво? Чё деревянный такой? Болеешь? А чё там по моей любимой?»... Мироколица за рванью облаков синела насыщенно, словно через фильтр-полярик. Стайки перелётных пернатых рассекали низко-низко. Никакой особенной цивилизации не было видно до самого горизонта: ни избушки на курьих ножках, ни деревеньки, ни дорожки... Только тени гуляли по простору. Время от времени поезд вкатывался в лес, и там смеющиеся дриады срывали с себя увядшие одежды и горстями швыряли осень прямо в лицо. И отлегло: дрожь и головокружение пропали, всякие мушки помалёху выветрились. Природа – одно из немногих надёжных средств против кручины. «Пусть эти болтают о чём угодно. Это же просто слова! И чего так распереживался?!»

***

    Двери тамбура впустили в вагон позабытых было интуристов – Забрата и Брата Забрата. Они вальяжно переваливались, будучи уверенными в своей самцовой исключительности: босые ноги в шлёпанцах враскоряку, руки глубоко в карманах шорт (дабы удобнее было чухать фаберже). На обоих были футболочки с яркими принтами и тёмные очки, спрятавшие от мира их постоянно жаждавшие blyadства глаза. Из шорт призывно торчали смартфоны... Этим ромалэ явно не довелось погулять ночью по Сельмашу в таком виде. Короткие бороды их были испещрены крошками и смазаны пеной, но они либо этого не замечали, либо у них просто было так принято. Очевидно, Дранкель и Жранкель только что посетили ресторан, «раздавили» по пивку и сразу почувствовали себя самыми ohuенными пацанами в мире. Чужеземцы прошли три или четыре кубрика, на секунду задержавшись возле спавшей без задних ног гимнастки, и тут Забрат отчебучил такое, что захотелось подбежать к нему и крепко напинать под срандель: он сбросил шлёпки и встал голыми ногами сначала на пол вагона, а потом плоскостопо плюхнул их на столик, за которым в это время собирались обедать пожилые супруги.
    – Ты чё делаешь, ирод?! – хором заорали они. – Куда ты ногами-то встаёшь?..
    Забрат не удостоил их вниманием и влез на полку. Мужчина решительно встал и сильно потрепал хулигана по плечу, требуя объяснений или извинений, но тот лишь по-бараньи смотрел в ответ и недоумённо пожимал плечами: мол, тебе чего, папаша? Такие гастролёры обычно знают только самый-самый базовый минимум русских слов: «водька», «мыдвэд», «пыво», «матрощка» и «ибатся», но Забрат не знал и этого, видимо, положившись в вопросах лингвистики на своего сородича, так что призвал его на помощь. Тот, как оказалось, языком владел ещё хуже и тоже не понял сути претензий, либо также прикинулся шлангом. Его друг всего лишь встал грязными лапищами на чужой дастархан! Что в этом такого? Так же вкуснее будет!.. Полная атрофия совести и такта ещё как-то объяснялась отсутствием в них нужды на родине этих засранцев, но как можно наплевать на антисанитарию?! Дома они потом наверняка возмущались, что русские – чистоплюи-холерики, в присутствии которых даже не пёрнешь ядовито и в штору не высморкаешься. Оскорблённый мужик выражений не выбирал и не тревожился проблемой языкового барьера, но после произнесённого в шестой раз «Животные, blyat’!» понял, что призывать их к совести – всё равно что преподавать психологине ТФКП (теория функций комплексного переменного – прим. ред.) и ждать от неё хоть какой-нибудь квитанции. И как тут не стать ксенофобом? Но супруга разозлённого мужика отнеслась стоически и толерантно: вздохнула и на совесть протёрла полимерную доску несколькими салфетками.
    – Ну хватит тебе! Не видишь, что ли, что он не понимает? – мягко осадила она мужа. – Садись уже, кушать будем.
    Он нехотя подчинился и погрозил обидчику кулаком, а тот снова сделал вид, что его только зря облаяли и вообще он ни при чём. На том международный конфликт был временно исчерпан.

    Течение унесло меня в Татарстан. Одинаково унылые, захламлённые и почти заброшенные хутора и веси проплывали мимо, не застревая в памяти. Безмятежность равнины за окном вскоре сменилась однотонной тревожной серятиной. Солнышко, чуя близость октября, вовсю старалось поскорее спрятаться под колючий горизонт. Близ Зелёного Дола поехали по низинке: из глубины её, утопшей в тумане, торчали ветхие деревянные срубы заброшенной слободки. Небо над посёлком в семь октантов скрылось тучами. В отдалении холмиком торчал погост с вековыми надгробиями, которые ещё кое-где освещались закатными лучами, пробивавшимися через разрывы в облачной хмари. Наконец Гелиос провёл свою колесницу промеж двух типовых панельных «коробок», озарив напоследок своим багровым затылком огромный логотип зелёного банка, и исчез до утра. Прелестное шоу запустения и декаданса русской деревни, побеждённой частным капиталом, окончилось. Смотреть там больше было не на что. У меня уже зарядилось всё, что только имело аккумуляторы, а в салоне образовалась небольшая, но очень недовольная очередь с зарядниками наперевес, так что я покорился и ушёл на своё место, где, по счастью, уже воцарилась тишина. Дамы корпели над кроссвордом, а сосед и вовсе куда-то пропал, но я рано обрадовался: он у двери другого тамбура яростно спорил о чём-то с высоким гражданином в спортивках.
    – Восемьдесят первый химический элемент, компонент бытовых ядов... Шесть букв... – пробормотала одна из дамочек, глядя в клеточки на бумаге. – Что это? Мышьяк?
    – Таллий. – без колебаний выдал я, невозмутимо разматывая наушники. Ещё в восьмом классе я вызубрил таблицу Менделеева – не сраный монолог Гамлета же учить, в самом деле! Дамы воззрились на меня с удивлением.
    – П-п-почему таллий? – спросила одна, а остальные три посмотрели на меня как на опытного дератизатора, теребившего в руках вовсе не тонкий шнур гарнитуры, а хвост скрюченной смертью грязной крысы.
    – Ну... Потому что между ртутью и свинцом. – неуклюже пояснил я, как будто это было так же очевидно, как дважды два. Дамочка попыталась вписать слово и торжествующе заявила:
    – Не подходит – надо шесть букв!
    – А там две «л»...
    Они снова недоверчиво переглянулись и полезли в интернет проверять. Лучше б за детишками следили – те уже дрались и кусались с голодухи! А в уши понемногу полилась музыка: коротенькое гитарное арпеджио, стена синтезаторов, метроном... Лидер ансамбля затянул песнь о том, что вся его жизнь покатилась колобком куда-то к чертям собачьим, потому что вся его сложная конституция и с таким трудом наработанные качества оказались невостребованными, прохудились и истёрлись как дешёвые джинсы в промежности; что все мечты и идеалы были растеряны в угоду какой-то микроскопической herне, так что неплохо бы теперь застрелиться, вздёрнуться или вмазаться на тачке в стену, пробив башкой лобовуху... В кульминации – риффовое мочилово в drop C, раскочегаренное грувом ловкого барабанщика-джазмена.

    Поезд притормозил у невзрачного полустаночка, состоявшего из десяти чахлых домиков, облупившегося памятника неизвестному деятелю, опечатанной билетной кассы и гнутой таблички с названием станции, в котором я разобрал только только первую и последнюю буквы – «Е» и «о». Возможно, какое-нибудь Ebаньково... И не было там ни души, за исключением большой кудлатой собаки и страшной понурой бабищи с огромным багровым синяком, стоявшей на платформе с неплохой сумкой-холодильником и призывно оравшей в сторону поезда:
    – ПИ-И-ИВО! ПИ-И-И-ИВО! РЫ-Ы-ЫБА! СИГАРЕ-е-Е-еТЫ!
    На последнем слоге она осипла, хрипло закашлялась и долго отплёвывалась, держась за литую оградку – единственное украшение этой дыры. За бабищей на двери какой-то конуры с большим навесным замком было намазано по трафарету слово «ЗЕМЛЕКОПЫ». Оно-то меня и напугало более всего, хотя объективно не несло в себе ничего отталкивающего. Или несло?.. Стив Уилсон сотоварищи закончил свою сюиту, и тут же очень в тему запела про рай на земле рыжая-бесстыжая американка Белинда Карлайл.

    Есть, оказывается, на свете местечки хуже Кургана. «Эй, там, в кабине! Ну поворачивай уже к чёрту! Жми, ёкарный бабай! Не стой, порновоз, застучите, колёса!..» – взмолился я, и мольба была услышана: остановочный пункт Ebаньково скоро пропал из виду. По стеклопакету поползли косые капли дождя, словно те самые драконьи слёзы, про которые надрывался сменивший Белинду на виртуальной сцене многорежимный дебошир-универсал Брюс Дикинсон – пилот, певец, чтец и вообще pizdeц.

    И миссионер всё не возвращался со своей всеблагой вестью, и проснувшаяся златовласка чуть потешила взор грациозными потягушками, и ужастик за окном всё сильнее погружался в неразличимую темноту, и прибытие в столицу было сродни демобилизации – неизбежно... Но спокойствия не наступало. Проклятые ЗЕМЛЕКОПЫ крепко засели в голове и никак не желали оттуда уходить. Они ведь роют не только технологические траншеи за денежку. Не хотел бы я, чтобы за мной когда-нибудь пришли ЗЕМЛЕКОПЫ со своими деловыми предложениями – предпочитаю, знаете ли, кремацию! Но они всегда приходят. Рано или поздно, так или иначе. Сам не заметил, когда и как извлёк миникомплюхтер из рюкзачка и начал искать в ворохе сохранёнок, документов и прочего цифрового хлама то единственное средство, что могло вернуть мне душевное равновесие.

    И нашёл: с маленького экрана на меня смотрела молодая женщина, запечатлённая стоящей спиной к каким-то высоким зданиям и некоей дороге под не очень-то ясным небушком. Ростом она была явно пониже снимавшего, так что своим цепким взором целилась чуть выше горизонтали – капрал-фойерверкер во мне немедленно отметил, что данная позиция была идеальна для стрельбы глазками прямой и полупрямой наводкой; впрочем, фитюлькой-коротышкой она тоже не была. Из-под чуть прищуренных настрадавшихся век и умеренно густых бровей пытливо и несколько лукаво разглядывали объектив большие блестящие зерцала души; в радужках редкого своей непонятностью транзиентного оттенка не прослеживалось и намёка на васильковую синеву. Надо полагать, это мимолётное виденьице не ожидало такого внимания всяких там папарацци к своей персоне, так что постаралось прикрыть внезапное смущение язвительной, но абсолютно беззлобной усмешкой и застенчивым наклоном головы. Аквилон или ещё какой ветер встрепал, всколотил и малость раскидал в разные стороны её тёмно-русые волосы, но это ничуть не повредило портрету. Даже пряди на височках, прикрывшие аккуратные уши с серьгами в форме мудрёной математической формулы, и... пряди на височ... Ну, блин!.. И чуть вздёрнутый точеный нос, и тонкие губы, будто привыкшие к некоторой холодной, высокомерной и строгой поджатости... Ни следа неосторожного мейк-апа, ни капли чужеродного пигмента в причёске, ни каких-либо татуировок и других рисунков на открытых участках кожи – косметические ухищрения были не нужны, потому что она была великолепна уже одним своим естеством. Некрупные черты лица были выразительны, изящны и гармоничны, но для осознания прелести их суперпозиции требовалось нечто большее, чем просто природная тяга к противоположному полу, а именно умение присмотреться и обратить внимание на линии-изгибы и другие миниатюрные нюансы. В деталях, смею заверить, далеко не всегда кроется дьявол. Какая-то пронзительная и необъяснимая привлекательность! Не стоит кривить душой и навешивать сюда ярлыки уникальности и непревзойдённости, и всё же эта женщина обладает если не аристократической, то уж точно утончённой и нетривиальной красотой, но сама едва ли подозревает об этом; во всяком случае лично я так и не отважился лезть к ней с соответствующим докладом. Пожалуй, оно и к лучшему, ибо Соловей – признанный мастер комплиментов, лучший из которых звучал примерно так: «Ты чёт выглядишь не очень!». А вот вызываю сейчас в памяти её облик, – такой, какой она явилась на крайнюю нашу встречу – и сразу внутри теплеет, и я изумлённо отмечаю, что с годами она только хорошеет, словно дорогое добротное вино, хоть и не томится в тёмном погребе. Встретившихся мне на жизненном пути сасных блондиночек, брюнеточек и рыжух с наштукатуренными витринами, топовыми куафюрами, округлостями-плоскостями и прочим ширпотребом было ну очень приятно поизучать зрительно и даже – чего уж таить! – тактильно, но... Всё было не то, как бы типично мужлански эти слова не выглядели. Не молено никому затмить эту якобы серую и невзрачную «птичку». Да и куда уж им! С ними даже поговорить не о чем было, кроме как о ноготочках, шмотках, основах лесбофемосепаратизма, туфельках Танечки и дурацких сериалах про геев. Она покорила меня необычайным сочетанием незаурядного ума, намного превосходящего остротой и проницательностью мой собственный, и на диво незлобивого характера при полном отсутствии избалованности и склонности к необдуманным импульсам. И это огромная редкость, потому что барышни, которым от природы дадены неплохие мозги, слишком уж часто получают к ним в нагрузку припадочную лиссу и патологически раздутый комплекс шальной императрицы, а то ещё и латентную психопатию – это адовая взрывоопасная смесь, в которую для полной катастрофы нужно добавить лишь чуточку плохого воспитания в неполной семье и взболтать... Но даже несмотря на кажущуюся покладистость, эта женщина – не мягкотелая тюфячка из бабской мелодрамы: у неё здоровое чувство чёрного юмора и твёрдейшие убеждения; она витиевато ругается, способна проявлять неслабую агрессию и запросто даст в рыло, если её допечь, хоть это и очень непростая задача. При всём прочем это обыкновенная психически и физически здоровая женщина, и уже этим она прекрасна. Я представил себе, как проваливаюсь к ней прямо через экранчик и матрицу, но, увы, таковой финт невозможен: мы живём всего в трёх измерениях и движемся в одном направлении вдоль четвёртого – маловато этого для прыжков сквозь пространство, время и энергии.
    Далее: Осенью 2018-го. Часть пятая.
Tags: истории из жизни, основано на реальных событиях
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments